Сойка: Возрождение Легенды

POV Хеймитч       Я, подобно немощному, безвольному и такому ничтожному существу валяюсь на больничной койке, будучи просто не в силах пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы встать. Мне с трудом удается поднять голову, чтобы оглядеться вокруг, и это незначительное движение служит катализатором острой головной боли и невыносимой тошноты. Совершенно обессиленный, я ложусь обратно на подушки и тут же погружаюсь во тьму, безграничную и непроницаемую, почти осязаемую.       Из-за сильного жара я мечусь по кровати, пребывая в абсолютном бреду, временами возвращаясь в реальность лишь для того, чтобы снова погрузиться в бездонную пучину нескончаемых галлюцинаций и кошмарных снов. Мое воспаленное воображение раз за разом возвращает меня в прошлое, заставляя, заново, снова и снова переживать события того страшного дня.       Я снова в лесу. Я вижу Китнисс и чудовище, напавшее на нее. Словно кожей, всем своим существом ощущаю холодящий душу страх от того, что за долю секунды могу потерять ее навсегда.       Я кидаюсь к девчонке, чтобы защитить ее, и мне снова страшно, но я боюсь не зверя, я боюсь не успеть. Затем следует борьба, в которой я явно сдаю позиции, принимая на себя бесконечное количество ударов, но мне плевать на это, главное ее безопасность. И вот настает момент, когда зверь, издав свой последний, предсмертный рык падает замертво наземь. Я, чувствуя, что ноги больше не держат, падаю рядом. Эдакая солидарность, чтоб ее!       Дышать все труднее, голову пронзает острая боль. Мир, словно карусель, кружится вокруг меня. Сквозь звон в ушах слышу жалкий крик Китнисс. Расплывчато вижу ее, нависающее надо мной, лицо, которое постепенно превращается в бесформенное, сплошное пятно. Я с трудом различаю горький плач, сопровождаемый тихими, скулящими мольбами:       - Только не умирай, Хеймитч, – просит девушка, – только не сейчас!       А я не могу ей ничего обещать. Я устал. Мне страшно хочется отдохнуть, я позволяю темноте окутать себя, и она бережно погружает меня в бездну. И вот, я снова, в который раз боюсь, но не смерти, конечно. Мне страшно, что, уходя во тьму, я перестану слышать то единственное, что все еще держит меня на этом свете – ее голос.       Мне даже начинает казаться, что я стремительно начинаю сходить с ума. Я словно хожу по краю и, находясь где-то между действительностью и вымыслом, между жизнью и смертью, не знаю, какой путь мне следует выбрать. Да и мне, если честно, совершенно все равно, куда идти, лишь бы по-прежнему, непрерывно слышать этот родной и такой необходимый голос. Ее голос. То единственное, что не позволяет мне с головой, окончательно и безвозвратно погрузиться во всепоглощающую тьму, это то, что заставляет меня продолжать бороться.       Я детально чувствую все свое измученное тело: переломанные кости, истерзанную, покрытую многочисленными, еще не успевшими затянуться, ранами – кожу, поврежденные внутренности, кровь бешено текущую по венам, невыносимый, адский жар, беспощадно сжигающий меня изнутри и все это в сопровождении непрекращающейся ни на секунду головной боли.       Никогда прежде я не ощущал себя хуже, чем сейчас, таким разбитым и беспомощным, таким изломанным и больным, и также никогда ранее я не ощущал себя более живым, чем сейчас, потому что, именно эта вечная боль служит мне напоминанием о том, что я все еще жив.

***

      - Мистер Эбернети, как вы себя сегодня чувствуете? – знакомый женский голос, несмотря на то, что звучит тихо, но, к слову сказать, достаточно настойчиво, неприятно режет мне слух. – Мистер Эбернети? – да, эта дамочка подобно назойливой мухе, приземлившейся своими мерзкими лапками прямо на лицо, начинает меня сильно раздражать, да настолько, что хочется ее смахнуть, а потом и прихлопнуть. А эта ее напористость, которой она и мертвого из могилы заставит подняться, совершенно не идущая ее внешности, все же отлично подходит статусу нового президента Панема.       Когда я открываю глаза, то первое, что я вижу это темно-карие глаза, которые с неприкрытым интересом разглядывают меня.       - Полагаю, что намного лучше, чем выгляжу, – раздраженно отвечаю я на заданный мне ранее вопрос.       - Это хорошо, – президент Пэйлор довольно качает головой и едва заметно улыбается, – хотя должна признаться, что и выглядите вы не плохо. По крайней мере, намного лучше, чем пару недель назад, – улыбка на ее лице становится шире, а мое раздражение масштабнее и колоритнее.       Вот уже более двух недель, как на мне испытывают различные новшества современной медицины, из-за чего я неизменно начинаю ощущать себя подопытным кроликом. Ежедневно меня пичкают наипротивнейшими таблетками, от которых меня неумолимо клонит в сон и мучает постоянная горечь во рту. Ставят уколы, от которых сон на спине временно не представляется возможным, а от неисчислимых капельниц мои вены исколоты и покрыты темно-бурыми, неизменно обновляющимися пятнами. Бесчисленные анализы и проверки, осмотры, обследования и исследования, будто бы имеют одну единственную вселенскую цель - установление пригодности, определение возможной полезности и выявления процента годности меня на что-либо еще.       - Когда я смогу уехать домой? – задаю я мучающий меня все это время вопрос, но ответа не следует. Президент, молча, наблюдает за мной, будто бы изучая. – Когда меня выпишут? – не унимаюсь я.       - Скоро, – с серьезным выражением лица и без тени улыбки, совсем недавно красовавшейся на лице, отвечает женщина. – А вы куда-то торопитесь, мистер Эбернети? - с деланным интересом спрашивает она.       - Хотелось бы побыстрее убраться отсюда, – отвечаю я в тон дамочке, хотя, несмотря на свою неоспоримую молодость, и смену гардероба, все же называть Пэйлор дамочкой как-то не получается, это скорее определение для Эффи. Пэйлор же – ранее командующая Восьмым дистриктом и нынешний президент.       - Вам не нравится столица, Хеймитч? – удивленно спрашивает женщина.       - О, не принимайте так близко к сердцу мисс Пэйлор, просто я не люблю больницы, – мои губы привычно искривляются в ухмылке, неприятно растягивая кожу лица, от чего я сразу же чувствую дискомфорт и слабую головную боль. Рука инстинктивно тянется к лицу, ощупывает, изучает.       - Думаю еще пару дней в больнице, под пристальным наблюдением квалифицированных врачей, пойдут Вам только на пользу. Во всяком случае, вреда от этого точно не будет, – женщина протягивает мне небольшое, лежащее на моей тумбочке, будто бы именно с этой целью и как будто бы ожидающее именно этого момента – зеркало. – Шрамы, безусловно, украшают мужчин но, все же, мистер Эбернети, вы уверены, что не желаете, от него избавится?       - Абсолютно, - сухо отвечаю я, внимательно изучая свое отражение. Короткий, не столь давно полученный, но уже полностью заживший шрам, рассекающий левую бровь, как и другой, совсем крохотный, но сквозной шрам на правой ладони, являются напоминанием о первой и от этого самой незабываемой ночи в моей жизни. Ночи, проведенной с Китнисс. Два новых, продольных, бледно-розовых, уже заживших, но все еще свежих шрама, безжалостно, от виска и до самой линии челюсти, рассекают всю левую щеку. Они в свою очередь послужат мне напоминанием того, что я чуть было не потерял девчонку в тот проклятый день, напоминанием того животного страха и того, как она мне дорога.       - Это, конечно же, Ваше личное дело мистер Эбернети, и Вы можете не отвечать на мой вопрос, но все же я не могу не спросить, что все-таки с Вами случилось и как именно с этим связана мисс Эвердин? – В голосе женщины слышится все та же напускная строгость и толика слабо прикрытого любопытства. – Хотя, боюсь, что на вопросы, каким-либо образом касающиеся мисс Эвердин, Вам все же придется отвечать.       - Вы, абсолютно, правы, госпожа президент, – через силу улыбаюсь.       - В чем именно я права? – женщина с изумлением смотрит на меня.       - В том, что это совершенно не Ваше дело, – отвечаю, все так же улыбаясь.       - Не кажется ли тебе, Хеймитч, что ты слишком много на себя берешь? – холодно и с открытой злостью спрашивает женщина. – Все, что касается мисс Эвердин, это мое дело! В особенности это мое дело, если и без того морально нестабильная девушка, в истерике звонит своему психиатру и сообщает, что ты умираешь. Также это мое дело, если тебя, к слову сказать, недавно добровольно просившегося сопровождать ее в Двенадцатый, привозят в Капитолий на экстренном планолете искалеченным и полумертвым! – она делает паузу лишь для того, чтобы отдышаться и с новым потоком аргументов продолжить. – К твоему сведению Эбернети, первую неделю девушка звонила по сто раз на дню, с требованиями и даже угрозами, и не успокоилась пока ей не сообщили, что с тобой все хорошо. Сейчас же она звонит каждый божий день и спрашивает, когда тебя все-таки выпишут из больницы. Пару минут назад ты также, настаивал на скорейшей выписке, поэтому я еще раз задам свой вопрос, а ты хорошенько подумай, прежде чем отвечать мне! – Выделяя каждое слово, чеканит Пэйлор. – Итак, Эбернети, как именно со всей этой историей связана Китнисс Эвердин?       - Никак, – по слогам, так, чтобы меня наверняка поняли, отвечаю я. Женщина меняется в лице, за долю секунды на нем читается несколько стадий одолевающей ее ярости. Она скрещивает руки на груди и, ухмыляясь под стать мне, шипит словно змея:       - Ты больше никогда не вернешься в Двенадцатый! – И, видимо, теперь в лице меняюсь я, так как сказанная фраза, произведя на меня должный, и, вероятно, желаемый эффект, рисует на лице женщины самодовольную улыбку. Она поворачивается ко мне спиной и стремительно направляется к выходу.       - Это случилось на охоте, – очень тихо говорю я. – Я видел, как на нее бежал разъяренный медведь. – Пэйлор, остановившись у самой двери и резко развернувшись, пристально смотрит на меня, словно побуждая продолжить. – Он был так близко, всего лишь в десятке метров. Она промахнулась и не успела бы выстрелить снова. Он бы просто разодрал ее в клочья! Что мне оставалось делать? – в моем сознании в мгновение ока всплывают услужливо нарисованные моим же воображением картинки из прошлого. Кривлюсь, словно заново переживая произошедшее.       - Что ж, ты все сделал правильно, Хеймитч, и, пожалуй, я не буду спрашивать, как именно ты оказался в лесу. Думаю, совсем скоро ты сможешь вернуться в Двенадцатый, – задумчиво изрекает женщина.       - Как скоро? – с крупицей надежды спрашиваю я.       - Совсем скоро. Через пару дней. А сейчас, тебе нужно отдохнуть, паршиво выглядишь, – отвечает она и, постояв еще пару секунд, покидает мою палату.       За все время, что я нахожусь здесь, меня успел посетить Мелларк, Хэвенсби и даже Бити, но, пожалуй, никому из них я не был настолько рад, как женщине секундой ранее покинувшей мои временные покои.

***

      Выхожу из поезда. Родной Дистрикт встречает меня чудесной солнечной погодой. Люди на перроне суетятся, спешат кто куда. Некоторые встречают приезжих, другие же напротив кого-то провожают. Подобной суматохи во времена кровавого режима Сноу не наблюдалось, исключением были те дни, когда поезд увозил добываемый нашим дистриктом уголь в Капитолий и наших детей на Игры, в другие же дни вокзал был пуст, жители Двенадцатого, также как и жители других дистриктов не имели права самостоятельно путешествовать по Панему. Теперь же все изменилось, мы стали свободными. Больше нет границ и изгороди, нет голода и страха.       Осматриваюсь. Прямо посреди перрона, в коротком светло-голубом сарафане и такого же цвета босоножках, ярко выделяясь из толпы, стоит Сойка. Девчонка, обняв себя за плечи, и ежесекундно переминаясь с ноги на ногу, нервно озирается по сторонам, будто бы боясь упустить что-то очень важное. Едва ощутимый ветерок игриво колышет ее иссиня-черные длинные волосы, ниспадающие на плечи живым каскадом, и это чертовски странно, ведь обычно девчонка заплетает их в эту дурацкую, известную всему Панему и именно от этого действующую мне на нервы – косу.       Едва завидев меня она, широко распахнув глаза, замирает подобно мраморной статуе. Мне начинает казаться, что она даже дышать перестала. Пару секунд мы просто смотрим друг на друга. В то время как Китнисс, видимо, обдумывая и, вероятно, пытаясь предугадать мои дальнейшие действия, принимается судорожно комкать края своего наряда, мне не остается ничего другого, кроме как открыто ею любоваться. Она прекрасна, и даже худоба и болезненно-бледная кожа не могут затенить ее красоту. Улыбаюсь. Девчонка, будто ждавшая именно этого, словно по команде срываясь с места, бежит ко мне, но, добегая, останавливается в шаге от меня. Рассматривает и, поджав губы, протягивает руку к моему лицу, едва ощутимо касаясь шрама.       Капитолийские медики более двух недель колдовали надо мной, пичкали новейшими препаратами, заставляющими мои кости срастаться, регенерирующими поврежденные внутренние органы и с сумасшедшей скоростью, приводящие мое здоровье в норму. Они настаивали на пересадке кожи, чтобы избавиться от ужасного шрама, но я отказался, решив оставить себе след от когтей медведя, наградившего меня им, как напоминание о случившемся.       - Паршиво, да? – спрашиваю я. Китнисс отрицательно машет головой.       - Нет, – тихо, почти шепотом отвечает она. Ее пальчики медленно скользят по шраму. Девушка делает шаг навстречу, подходя почти вплотную и одной рукой, неуверенно, словно спрашивая разрешения или опасаясь, что я все еще могу оттолкнуть ее, обнимает меня за шею. Притягиваю Сойку к себе и, обнимая за плечи, заключаю в свои объятия. Ее руки ложатся мне на поясницу. Зарывшись лицом в волосы, жадно вдыхаю ее аромат, она пахнет теплом и нежностью, так непривычно, совсем несвойственно Сойке. Будто прочитав мои мысли и желая доказать мне обратное, девчонка тянется ко мне и незаметно для окружающих, легко, едва ощутимо но по-щенячьи ласково, целует меня в шею. При этом, я готов поклясться, что все же услышал, сказанные совсем тихо, почти шепотом, будто бы предназначенные самой себе слова: «Я так скучала».       - Я тоже, – в тон ей отвечаю я и ответно целую ее за ушком. Китнисс утыкается мне в грудь. Только сейчас, когда она снова рядом, я в полной мере способен осознать насколько соскучился по этой вредной, несносной девчонке. Ответом на мои слова следует слабый, приглушенный смешок. Она рада мне, а я ей.       - Как ты? – все также тихо, мне в грудь выдыхает она.       - Ну, я, конечно же, все еще симпатичный, но боюсь, что в конкурсе красоты мне уже не выиграть, – смеюсь я. Разумеется, я понял, что она имела в виду не мой внешний вид, а состояние здоровья, но говорить девчонке о ломоте в теле, фантомной боли в недавно заживших костях, редкой головной боли и о том, что я предумышленно ушел из больницы раньше времени, лишь бы побыстрее увидеть ее – не намерен. Зачем ей это?       - Нет, тебе уже не выиграть, – тихо отвечает Китнисс и, по ее интонации, я понимаю, что она улыбается. – Но, если для тебя это так принципиально, то я бы смогла отсудить тебе первое место, – задорно добавляет девушка. Хриплый смешок срывается с моих губ.       - Ты думаешь, что я все еще красавчик, да? – с наигранным удивлением спрашиваю я девчонку, медленно поглаживая ее по спине.       - Я в этом абсолютно уверена, – подыгрывает мне Эвердин, кокетливо водя пальчиком по контуру моих губ, и этот жест, такой простой, но при этом такой волнующий просто сносит мне башню. – Ты все еще красав… – оборвав ее на полуслове и обняв еще крепче, я поддаюсь порыву и целую ее. Девчонка напрягается.       - Тут люди… Хеймитч… на нас смотрят… – прерывисто, сквозь поцелуй говорит она, стараясь меня остановить, но ее слова не приносят должного эффекта, так как я вовсе не желаю это прекращать.       - Плевать… – выдыхаю я ей в рот, настойчиво углубляя поцелуй. К моему великому восторгу, Китнисс не предпринимает никаких попыток оттолкнуть или отстраниться от меня. Вместо этого она несмело отвечает на мои поцелуи, и лишь услышав слабый стон, сорвавшийся с ее горячих и таких сладких губ, я нахожу в себе силы остановиться, пока все не успело зайти слишком далеко. – Идем домой, солнышко, – сиплым голосом говорю я.       - Да… – глухо отзывается она, судорожно, подобно выброшенной на берег рыбе, хватает воздух ртом, при этом энергично, как ветряной болванчик, кивает головой. – Идем домой.

***

      Деревня Победителей встречает нас привычным спокойствием.       Из двенадцати оставшихся домов заселены только три: дом Пита, дом Сойки и мой, остальные же пустуют. Хотя, по сути, представители людской цивилизации проживают лишь в одном из них, в доме Китнисс. Пит, как известно, остался в Капитолии и скорее всего уже не вернется, а я еще с первых дней фактически перебрался к девушке, сначала в кресло, как охранник ее сна, а потом, по обоюдному согласию в ее постель. Это подобие отношений, также по обоюдному, безмолвному соглашению, удавалось держать втайне от окружающих, и это устраивало нас обоих.       После последней ссоры и короткого представления, устроенного нами на вокзале, не уверен, что это по-прежнему удастся скрывать, и уж тем более не уверен, в какую дверь мне сейчас было бы правильнее зайти, в свою или в ее. Несмотря на то, что я страшно соскучился по девчонке и, скорее всего, отдал бы предпочтение второму варианту, все же напрашиваться я не собираюсь.       Мы идем молча, каждый, очевидно, погружен в свои глубокие раздумья. Едва дойдя до своего дома, Китнисс останавливается и, привычно переминаясь с ноги на ногу, при этом глядя мне прямо в глаза, неуверенно спрашивает:       - Зайдешь? – ее голос звучит так, словно она боится отказа, а во взгляде ясно читается неприкрытая, такая детская надежда и, к слову сказать, меня это несказанно радует. Радует сам факт того, что она, будь то сознательно или неосознанно, что в принципе не столь важно, все же желает и надеется получить именно положительный ответ.       Я, уже собравшись согласиться, не успеваю и рта раскрыть, как входная дверь Сойкиного жилища открывается и перед нами, со словами: «Кискисс, ты уже вернулась? О, Эбернети, привет!» - появляется Хоторн во всей красе с влажными, видимо, после душа, волосами, улыбкой до ушей и обнаженной грудью.       - О, как, – с ухмылкой, старательно пытаясь скрыть бешенство, которое я сейчас испытываю, смотрю на Китнисс. От злости я готов рвать и метать, размозжить Хоторну череп, чтобы стереть эту якобы нервную улыбочку с его смазливого лица, переломать на мелкие кусочки каждую косточку, находящуюся в его теле. И вконец, придушить Эвердин, которая, в этот самый момент, старательно изображает изумление, растерянно переводя взгляд с Хоторна на меня и наоборот. Ну, надо же, какова актриса! Лицемерка чертова! – Нет, думаю, не стоит, солнышко. С этим, – киваю в сторону Гейла, – ты прекрасно справишься и сама. – Я варюсь в своих самых темных чувствах, словно картофель в кипящем масле. В попытке хоть как-то унять бушующий внутри ураган, еще шире улыбаюсь и, круто развернувшись на каблуках, направляюсь в сторону своего дома, стараясь не думать об увиденном. Последнее, что я слышу, прежде чем захлопнуть за собой дверь, это озлобленный возглас девчонки: «Какого черта ты творишь, Гейл?» - сопровождаемый звонкой оплеухой.