Shame and Silence

Всему когда-то суждено измениться: завтра, через года два-три, а, быть может, сегодня, прямо сейчас. Меняется все: облик привычных и знакомых нам улиц, окутываемых предрассветным туманом, нечто крохотное, незначительное, смиренно ждущее своего часа в нашей жизни, не исключено, что и сама жизнь чудным образом перевернется с ног на голову. Это может случиться по самым разным причинам, к примеру, всему виной станет случайная встреча на станции метро. Одного разговора с тем, в кого ты был тайно влюблен на протяжении последних полутора лет, оказалось достаточно для того, чтобы Кисэ, тихоня и круглый отличник, согласился пойти в кино, несмотря на поздний час. И уже там скромный, стеснительный Рёта отвечал на поцелуи Аомине, вслед которому кидал короткие влюбленные взгляды в стенах университета. И совсем не важно, что знакомы они всего–навсего два дня. Никто, конечно, не вспомнит ни название выбранной киноленты, ни того, зачем понадобилось на последние деньги покупать огромное ведерко попкорна. Он, кстати говоря, почти не тронутый с середины фильма, простоял на соседнем свободном кресле, пока и вовсе не оказался забытым… О своей давней влюбленности Рёта, конечно же, не скажет Аомине, посчитает это ненужным, постесняется. Так же как и Дайки, умолчит о том, что Кисэ его талисман. Вот уже на протяжении полутора лет блондин ходит смотреть баскетбольные матчи с участием Дайки. И стоит только Аомине заметить его на трибуне среди многочисленных лиц, как он начинает играть с удвоенной силой, мысленно благодаря свой талисман за предстоящую победу. Аомине прослыл на весь университет неисправимым бунтарем и гулякой. И на шуточные расспросы, что такого Кисэ нашел в баскетболисте, Рёта отвечал: "Он - мое счастье, а счастье любят таким, какое оно есть". К тому, что именно в Дайки заключается его счастье, Кисэ пришел внезапно. Спустя некоторое время сидя в кафе, Дайки, обычно внимательный по отношению к блондину, будет рассеяно его слушать, думая что-то своё. Рёта умолкнет, понимая, что его слова почти не воспринимают, и недоуменно взглянет на юношу, почти с минуту копошащегося в своем рюкзаке. С довольной улыбкой Дайки достанет из него ручку с нещадно покусанным кончиком и, не найдя блокнота, примется что-то старательно выводить на мягкой поверхности чистой салфетки. На любую попытку подглядеть, едва ли не перегибаясь через весь круглый столик, Кисэ получит безболезненный щелбан по лбу. А когда салфетка окажется у него в руках, Рёта не раз про себя прочитает написанное, растерянно посмотрит на Аомине, потом на салфетку, затем снова на Аомине. Дайки станет неловко, быть может, Рёта не воспримет его чувства всерьез, как Аомине этого бы хотел, но он не подаст виду. Казалось бы, какая мелочь, какой пустяк: парочка зарифмованных предложений, вопреки привычке Аомине писать широко и крупно, сумевших уместится на небольшой салфетке. Тут-то Рёта и поймет, что его счастье заключается в Дайки, человеке весьма далеком от поэзии и романтических признаний. В будущем, с недавнего времени ставшего их будущем, Кисэ так же, как и сейчас хочется просыпаться, ощущая спиной крепкую теплую грудь Аомине. Он, к слову, всякий раз, когда блондин пытается покинуть постель, просыпаясь, хмурится и куда сильнее прежнего прижимает барахтающегося Рёту к себе и заявляет о том, как он нуждается в любви, ласке и кофе. И не важно, придется ли им, пока что молодым студентам, жить в крошечной съемной квартире или же в своей собственной, о которой они по вечерам мечтают. Лишь бы там можно было проводить бесчисленные дни, наполненные ароматом свежезаваренного кофе и теплом того, кого ты бесконечно сильно любишь.