Из тьмы

Холодные объятия Тени вытолкнули Эвелин, словно ребенка из чрева матери, а за ней, по одному, Блэкволла, Кассандру, Варрика и трясущую головой Хоук. Хоук в Тени пришлось несладко: демоны так и липли на нее, как мухи на мертвечину. «Магов крови они лю-убят», — протянула Хоук, скалясь. Где-то в Тени Блэкволл потерял шлем, видок у него был дикий. Черные вихры, еще больше встрепанные, чем обычно, стояли у него над головой, как львиная грива. Блэкволл был напуган до смерти, но молчал, крепко сжимая зубы, словно боялся, что оброненные слова прорастут замогильной жутью. Кассандра из них из всех была самой спокойной, и в Тени как будто бы слабо светилась золотым. «Это из-за Усмирения», — сквозь зубы пробормотала она, и никто больше не стал ничего спрашивать. Им пришлось еще — Эвелин пришлось еще — закрыть Разрыв, через который они и вернулись, взять в плен Ливиуса и решить судьбу Стражей. И Кассандра, и Хоук, и Варрик — а о Блэкволле и говорить нечего — согласились, что, после того, что, если уж Инквизиция остановила Стражей, Стражи должны служить Инквизиции. Эвелин, которая со временем научилась предугадывать слухи, как моряк чует шторм по малейшим изменениям в запахе ветра, готова была биться об заклад, что скоро весь Орлей будет говорить о том, что ради своего любовника-Стража леди инквизитор помиловала весь Орден. Но когда Эвелин сказала, что Стражи могут остаться с Инквизицией, она думала не о Блэкволле, а о Первом чародее Орсино, который во время знаменитого кирволльского мятежа, не раздумывая, использовал магию крови, так же как в Оствике магию крови использовала сама Эвелин. И точно так же как к магии крови, не раздумывая, прибегли Стражи. Они не вели под нож других, они шли сами, и не ради богатства или славы, а потому, что хотели защитить людей. Когда все Стражи разом услышали Зов, они испугались не смерти — они испугались за мир, который не сможет справиться с Мором тогда, когда не останется ни одного Стража. И, пока Стражи еще были живы, они пытались сделать то, что могли, чтобы, как им казалось, найти и остановить Древних Богов до того, как их найдут порождения тьмы. У Эвелин начинало все внутри болеть, когда она думала об этом, так разве она могла поступить по-другому? Потом, уже когда все закончилось, отходили от пережитого они по-разному. Варрик, не таясь, обнимался с Хоук: Хоук приходилось наклоняться к нему, чтобы обнять, разницу в росте они компенсировали нежностью и искренностью объятий. Кассандра, обещавшая закопать Варрика заживо за то, что он врал ей, что понятия не имеет, где Хоук, молчала и только прикладывалась к бутылке с вином, ей было не до разговоров и не до выяснений. Блэкволл все время ходил как во сне, бормоча себе что-то под нос, когда его окликивали — вздрагивал, словно не мог вспомнить, кто такой Блэкволл и какое отношение этот Блэкволл имеет к нему. А Эвелин... Эвелин не давало покоя то, что она увидела и услышала в Тени. Воспоминания, которые у нее украл демон, были совсем не такими, какие она ожидала увидеть. И, в первую очередь, это были вовсе не ее воспоминания. Молодая женщина в храмовничьей рясе и доспехе, темноволосая, смуглая, распахнула двери зала и увидела Корифея и Джустинию. Она поймала покатившуюся Сферу, которую выронил Корифей, но сфера... Когда она взяла Сферу в руку, та вспыхнула ярким зеленым огнем, и женщина закричала. Сначала в пепел начала превращаться рука, добравшись до плеча, зеленый огонь разбежался по всему телу. Страшная ржа проела доспех, кожу и кость, оставив от живой женщины рассыпающуюся пепельную статую. Но Метка, ухнув вниз, ухнула в Разрыв, который сама и создала, выскочила на другом берегу Недремлющего моря, под башней, с которой спрыгнула Эвелин, прижимая к груди драгоценные книги. Это были не воспоминания Эвелин, но Эвелин знала, чьи они. Женщиной в храмовничьем облачении была ее старшая сестра, Катрина, добровольно ушедшая в Орден после того, как Эвелин забрали в Круг. Эвелин не пускали к братьям и сестрам, она могла только разглядывать их через витражное окно крыла, в котором жила вместе с немой кормилицей. Какая связь могла быть между младшей дочерью, выцветшей, как ситец на солнце, болезненной альбиноской, к тому же магичкой, и старшей, наследницей, неожиданно отказавшейся от денег и положения, и ушедшей в Орден? Жозефина, состоявшая в переписке с Тревельянами, на которую у Эвелин никогда не хватало духа, говорила, что Катрина ушла в храмовники в тоске по младшей сестре, но Эвелин знала, что это была ложь, только не знала, зачем родителям было лгать. Раньше Эвелин думала, что так они пытались создать видимость счастливой семьи и прикрыть какой-то скандал, но теперь Эвелин одолевали сомнения. После того, что она увидела в Тени, она больше ни в чем не могла быть уверена. Эвелин совсем не знала Катрину, поэтому ее смерть не стала для Эвелин ударом. Катрина была храмовницей, и, значит, у Эвелин был лишний повод ее презирать, как и каждого, кто по доброй воле становится надсмотрщиком там, где другим уготована роль рабов. Были, конечно, храмовники вроде Каллена, которые шли в Орден служить и защищать: но к началу войны они почти все смертельно разочаровались в Ордене и в конце концов пришли под знамена Инквизиции. Хотя в глазах Эвелин служба в Инквизиции еще не была поводом храмовников любить или жалеть, но раскаяние и недовольство Орденом это было хоть что-то: у многих не было и того. Участь Катрины напугала Эвелин совсем по другой причине: такой смерти Эвелин не пожелала бы никому, а ведь Эвелин все еще не знала, что произошло. Почему Метка убила Катрину? Как Метка, пронизав Тень, вынырнула в Вольной Марке, было не настолько интересно. Эвелин догадывалась, что, скорее всего, Метка нашла ее с помощью магии крови. Но почему кровь одной Тревельян не подошла Метке, только помогла ей взять след другой? Может быть, Метка могла удержаться только на руке мага, а не-мага она разрушала, заживо обращая в прах? Или же дело было именно в Тревельянах, а готовность Эвелин умереть вместе с ее яростным желанием жить и не менее сильным страхом перед смертью, пустотой, небытием, тоже сыграла свою роль? Допустим, что Метке нужен был маг, но почему именно Тревельян? Она могла перескочить с руки Катрины на руку любого ближайшего мага на Конклаве. Да, Эвелин помнила, что раскопала Лелиана и подтвердила Жозефина: у Тревельянов были тевинтерские корни, значит они почти наверняка были связаны с магами на протяжении многих тысяч лет — не каждый конклавский маг мог похвастаться такой родословной. Но в Тевинтере живут не только маги, спроси хоть Кремиссиуса Акласси — он-то живо подтвердит, что кроме магов там целая империя людей, которые к магии не имеют ни малейшего отношения. И, кем бы ни были Тревельяны в Тевинтере, в Вольной Марке они всегда держались Церкви... Эвелин знала, что отвлекает себя пространными рассуждениями, потому что ее мысли неумолимо тянулись к одному: к легенде о «белых детях», которую Эвелин нашла еще в оствикской библиотеке. Авварские племена, обитавшие в Морозных горах, рассказывали о духах, вселявшихся в отцов перед зачатием и сквозь них проникавших в матерей, чтобы пожрать душу нерожденного ребенка и занять его место в чреве. Дети, которые рождались от «белых отцов», были альбиносами и, как правило, становились могущественными чародеями, но всегда умирали странной, насильственной смертью. Авварцы жили высоко в горах, особым дружелюбием не славились, с равнинниками, как они презрительно называли ферелденцев, враждовали, и подробно изучить эту легенду у ученых Круга или Церкви возможности не было никогда. У Круга и у Церкви не было, зато было у Инквизиции. Лелиана посылала разведчиков к авварским племенам, но выяснить ей удалось на удивление немного: какие-то камни, покрытые письменами, у которых, как объяснил колдун племени, во сне можно было выйти далеко за пределы Тени, и увидеть места далекие и сокрытые от человека некоей «черной пеленой». Иногда из таких снов люди не возвращались, колдун нехотя проронил, что в странствиях они навлекали на себя гнев чужих богов, и больше ни на какие вопросы не отвечал, велев разведчикам уходить из деревни, и как можно скорее. Когда в следующий раз с разведчиками пошел маг, чтобы как следует изучить магию горных камней, отряд не смог найти ни камней, ни племени: они как будто бы испарились. Лелиана, не привыкшая терпеть сокрушительные поражения на пустом месте, потребовала от разведчиков объяснений, и в ответ получила два полуграмотных, и один довольно сносный рапорт, в которых разведчики предполагали, что племена могли сняться с места в поисках новой стоянки. Но так же разведчики признавались и в том, что следов спешного переезда тоже не нашли: по всем приметам, местность была та же, но выглядела дикой, нетронутой и заросшей, словно по ней годами не ступала нога человека. — Может быть, венатори, манипуляции со временем? — предполагала Лелиана, расхаживая по воронятне. — Целое племя, с домами, скотом, собаками не может взять и исчезнуть, уничтожив после себя все следы. А камни? Они, что, выворотили гранитные монолиты из земли, закинули их за спины и просто ушли? Нужно допросить Алексиуса. Но и Алексиус не смог сказать ничего вразумительного. Пожимая плечами, он признался, что другие венатори в принципе могут воспользоваться его техникой, но без амулета фокусирование временных потоков становится не только очень сложным, но еще и крайне опасным. Алексиус едко объяснил, что, как бы в Тевинтере не любили магическую науку, желающих в одночасье отправиться в собственное восьмидесятилетие или вернуться в восьмимесячный возраст не слишком много даже среди венатори. Да и Метка Эвелин никак не среагировала, когда она рискнула отправиться в горы вместе с разведчиками, так что и эту версию пришлось отмести. Стоя на краю лагеря и глядя на пустынные земли Предела, раскинувшиеся перед ней в мертвенном лунном свете, Эвелин думала только об одном: она хотела вернуться в Скайхолд, вытряхнуть последних блох из одежды, принять ванну и выспаться на нормальной постели. А потом... Потом она, может быть, нашла бы в себе силы поговорить с Мариан о том, что они обе видели в Тени и что заставило Эвелин нервничать даже сильнее, чем Корифей и его демоны. Эвелин искажала Тень. Люди не искажают Тень, Тень не меняется силой их мысли, страха или желания. Эвелин... Эвелин искажала Тень, как... демон. Или дух. Когда Эвелин поняла это, ей потребовалось собрать в кулак всю свою волю, чтобы ни в коем случае не волноваться и не выходить из себя, чтобы не видеть как текут и плавятся скалы или падает небо. Эвелин удалось скрыть это от Блэкволла, от Кассандры, Варрик, видевший Тень впервые, вообще не знал, что так, а что не так. Но Хоук... Хоук все видела и знала, что происходит с Эвелин. И теперь Эвелин не знала, что Хоук захочет — или не захочет — с увиденным делать. Хоук была умной и бесстрашной, но слишком уж беспокойной, любопытной, слишком... Эвелин поймала себя на мысли, что бухтит совсем как храмовница, и ужаснулась. С каких это пор любопытство стало для мага недостатком? Или храбрость? Или тяга к знаниям? Или готовность замарать руки? Эвелин посмотрела на свои руки, на одной из которых снова открыла свой жадный зев Метка — зеленое свечение вырывалось даже из-под перчатки, — и, сжав их в кулаки, спрятала за спину. Эвелин казалось, что она замарала руки больше, чем любой из Инквизиции. Хоук относилась к убийству спокойнее, но даже после всех этих месяцев, нападения на Убежище и сотен боев, Эвелин помнила мертвых храмовников и их мальчишеские, испуганные лица. Для Хоук все было просто — бросайся в глотку тому, кто бросается на тебя, но Эвелин, пиная носком сапога песок, думала — нет, все никогда не бывает так просто. — О чем ты думаешь? — спросила Хоук, подходя к ней. Ее длинная, черная тень, изгибаясь, скользила по барханам, как змея. — Да так, — замялась Эвелин. — Ни о чем. Талантливые маги крови могли читать мысли. Сама Эвелин так и не смогла овладеть этой техникой, но она не сомневалась, что Хоук умела делать с кровью самые разные штуки, и это не давало Эвелин покоя. — А я думаю о Солоне, — вздохнула Хоук. — Скверна ее очень мучила. Наверное, так было лучше для всех, но... Но. Всегда это но. Эвелин ничего не оставалось, кроме как вздохнуть в ответ. Солона Амелл внешне была образцом благовоспитанной элегантности. Глухая синяя роба под горло, высокие перчатки, высокие сапоги. Каллен с ума сходил, когда она приехала в Скайхолд, а все только потому, что ее позвала Хоук. Кассандра была в ярости, она ходила и повторяла, что все это время в руках у Варрика были все нити, все рычаги, а он, мерзавец, молчал! Варрик отшучивался, что она бы тоже постаралась не вмешиваться, если бы шла речь о родственницах ее жены. Эвелин всегда и обо всем узнавала последней: так было в Круге, и так было в Скайхолде. Дориан тайно обвенчал Варрика с Хоук по тевинтерскому обряду прямо у нее под носом, и Морриган даже одолжила Хоук перья для воротника. Эвелин утешало только то, что Кассандра, ходившая за Варриком по пятам, тоже ни о чем не знала; кроме того, зная Дориана, Варрика и Хоук, Эвелин не была до конца уверена, что это не розыгрыш, чтобы позлить Кассандру. А вот когда Блэкволл сказал Эвелин, что Каллен, оказывается, влюблен в командора Амелл еще с ферелденского Круга, вот тогда Эвелин поняла, что окончательно отстала от жизни. Каллен был одержим Амелл хуже, чем лириумом. Амелл относилась к нему очень тепло, долго беседовала, стоя на крепостной стене, но уединялась только с Лелианой. Во время Мора Солона и Лелиана были любовницами, и Эвелин казалось, что она, как и все, понимает, что происходит между ними — пока на пути в Адамант Солона не показала ей кое-что. — Я считаю, что вы должны знать правду, — твердо сказала Амелл, снимая перчатки и расстегивая воротник. Сначала Эвелин почувствовала запах — надушенная мантия отбивала трупную вонь, но, застоявшись под плотной тканью, вонь становилась еще сильнее, и еще невыносимее, — а потом уже увидела то, что увидела. Руки Амелл были покрыты пятнами скверны, ногти пожелтели и кое-где отвалились, шея пошла шелушащимися струпьями. Прижав ладонь ко рту, Эвелин отвернулась — и тут ее стошнило. Зов Корифея действовал на Амелл хуже, чем на других Стражей. Амелл так и не рассказала, что за ритуал они провели с Морриган, который не дал Амелл умереть после убийства Архидемона. У Хоук, конечно, нашлось множество предположений на этот счет, но ни Хоук, ни Эвелин не знали, какое из них верное. Зато Амелл объяснила, что, убив Архидемона, «искупалась в его крови», и это ускорило распространение скверны, а Зов только закончил начатое. Амелл умирала. И она отправилась с Инквизицей к Стражам для того, чтобы умереть не просто так. Говоря о смерти, Амелл с точно такой же ненавистью, что и Эвелин, проклинала бессмысленный, зыбкий покой Тени: «Сколько я могла бы еще сделать! — сокрушалась Амелл. — Сколько книг написать, сколько магических явлений исследовать! Разрывы, красный лириум, подделка под Зов, изобретенная Корифеем — материалов хватило бы до конца жизни! Я могла бы быть полезна Стражам, полезна людям, а вместо этого... Вместо этого я хотя бы могу выбрать свою смерть», — заканчивала она со вздохом. Лелиана знала, что Амелл умрет, и Эвелин не боялась ее расспросов. Нежная, как цветок, Лелиана была и несгибаемой, как сильверит. Она бы выдержала. А вот Каллен, и так полубезумный от лириумной ломки... Эвелин не хотела стать тем человеком, который рискнет поговорить с Калленом о гибели Амелл, поэтому она трусливо надеялась подговорить Коула привести Каллена в чувство уже после возвращения в Скайхолд. — Ты думаешь, — сказала Эвелин тоскливо, снова пиная ни в чем не повинный песок, — Солона смогла бы во всем этом разобраться? Тень, Метка, белые духи, исчезнувшие племена... В магии должна быть логика. А я все еще никакой логики не вижу. — Ну, не скажи, — возразила Хоук. — Магия крови не всегда бывает такой уж логичной, скорее уж интуитивной. А разобралась бы Солона в этом всем или нет... Я знаю только одно: она точно хотела бы, чтобы попытались разобраться мы.