Из тьмы

Имение Тревельянов находилось за городом. Серый мраморный особняк поднимался из цветущих вишен, как галеон из морской пены. Чтобы добраться до него, Хоук и Эвелин пришлось сначала подняться на холм, а потом спуститься с него, а особняк неторопливо плыл над ними, еще больше похожий на мрачный галеон, поднимающийся и опускающийся на морских волнах. От мыслей о море Эвелин замутило. У них был выбор — вернуться в Скайхолд, передохнуть и оттуда уже двинуться на побережье, чтобы плыть к Оствику, или отправить основные силы в Скайхолд, а самим сделать остановку в Вал Руайо, и уже из Вал Руайо ехать до Оствика сушей. Эвелин решила, что морем будет быстрее, и морем действительно было быстрее, но Эвелин не учла только одну вещь, вернее, целых три вещи: морскую болезнь, вонь и чаек. — Разве Тревельяны не должны были прислать карету? — спросила Хоук. Она вертела головой по сторонам, разглядывая окрестности, и Эвелин ее отлично понимала. Весенние оствикские поля, купающиеся в золотом солнечном свете, казались самым мирным и прекрасным зрелищем на свете. Художники приезжали со всей Вольной Марки и даже из самого Орлея, чтобы рисовать их, пока не облетят последние цветы. Эвелин, сначала жившая взаперти дома, потом в Круге, наконец-то могла оценить их красоту, но не могла думать ни о чем, кроме предстоящей встречи с родителями. Когда Эвелин начинала думать о родителях, ей то и дело приходилось садиться на придорожные камни, чтобы отдышаться. Хоук махала перед лицом у Эвелин лопухом, сорванным в ближайшей канаве, и спрашивала: «Ты уверена, что поговорить с родителями — это такая уж хорошая идея? Что они могут знать такого, чего нет в архивах Белого Шпиля, и не знают ни Инквизиция, ни даже ты сама?» Эвелин мотала головой, сжимая губы. Она не могла рассказать Хоук правду, потому что не могла объяснить даже себе, почему, заглянув в черный элювиан, она увидела подвал и свечи, горящие на полу. Эвелин не была уверена, воспоминание это или сон, но ей казалось, что она видела этот подвал и раньше. Ей казалось, что она помнит, как в детстве, выскользнув из обычно крепко запертого восточного крыла, спустилась в подвал и нашла там символы, вырезанные в камне. Там, где заляпанные воском желобки сходились, стояло зеркало, накрытое полупрозрачным темным покрывалом. В глубине зеркала что-то мерцало, что-то изменчивое, невероятное, похожее на гирлянду мыльных пузырей, переливающихся неземными, ни на что не похожими цветами. И когда Эвелин протянула руку, чтобы сдернуть покрывало, она... Эвелин знала, что сдернула покрывало, но не могла вспомнить, что было дальше. Когда Эвелин пыталась вспомнить, что увидела в зеркале, она пугалась, и чем старательнее Эвелин пыталась вспомнить, что было дальше, тем сильнее пугалась. Эвелин переставала пытаться только тогда, когда от страха у нее перехватывало дыхание. Что бы ни случилось в подвале, оно было таким ужасным, что память Эвелин отказывалась воспроизводить это в памяти. После таких попыток Эвелин неделями донимали кошмары, но ей вообще часто снились странные и непонятные сны. Иногда Эвелин снилось, что она путешествует верхом на чудовищных крылатых существах, в лица которых ей нельзя было заглядывать, иногда — что ее ведут подземными ходами жуткие твари, похожие одновременно на вурдалаков, и на порождений тьмы, но совершенно голые, с андрогинными гладкими телами, обтянутыми высохшей желтой кожей. Она понимала их язык, и переговаривалась с ними, они убеждали ее в том, что путешествие скоро закончится, но оно не заканчивалось никогда. Иногда во сне Эвелин видела дивные города с переливающимися шпилями, на улицах которых никогда не замолкала музыка и не прекращались танцы. Музыка эта была прекраснее, чем все, что Эвелин когда-либо слышала, а по сравнению с танцами из ее снов, наполненными изяществом и гармонией, блекли лучшие танцоры Халамширала. Но, гуляя по улицам сказочных городов, Эвелин в конце концов начинала испытывать смутное беспокойство, как будто бы она только попусту тратила время тогда, когда истинная цель ее путешествия лежала намного, намного дальше. Общего у снов с монстрами и городами было только одно: просыпаясь, Эвелин чувствовала себя такой усталой и измученной, как будто бы и вовсе не ложилась спать. — Эй, — Хоук дернула Эвелин за рукав. — Я спросила о карете. Почему твои родители не прислали карету? Тогда нам не пришлось бы тащится пешком и собирать пыль. — Я... не знаю, — нерешительно ответила Эвелин. Они шли уже несколько часов, а имение, казалось, не приблизилось ни на йоту. Была ли эта дорога такой же длинной в ее детстве? Эвелин не помнила. Она покинула дом всего лишь один, первый и последний раз, когда ее увозили в Круг, и тогда ехала в карете. — Жозефина писала им, что я хочу приехать, наверное, придумала благовидный предлог. — Это не может быть ловушка? Мы оставили охрану в городе, — Хоук как будто бы смотрела себе под ноги, но на самом деле цепко разглядывала дорогу. — Это была не самая лучшая идея. — Ты не знаешь моих родителей. Если бы мы пришли с охраной, они могли бы и вовсе нас не пустить, — объяснила Эвелин. — А карета... Вроде бы мать ответила, что они-де всегда рады меня видеть, но это мог быть просто оборот вежливости. На самом деле они уверены, что я никогда до них не доеду, и решили не утруждаться. — Почему ты так думаешь? — спросила Хоук. — Ну то есть, благородные семьи обычно страшно убиваются, когда кого-то из отпрысков забирают в Круг. Ребенок маг, горе в семье, или как там говорят. Но разве они не должны быть тебе рады, и все такое? В конце концов, ты же теперь не просто паршивая овца, а инквизитор, последняя надежда всего Тедаса. — Ты не знаешь моих родителей, — угрюмо повторила Эвелин. — Моя семья... особенная. Они так яростно открещивались ото всего, что связано с магией, так гордились своей верностью Церкви. У Тревельянов уже много поколений не было магов в роду, а тут — я. Да не просто маг, а еще и... — Эвелин неопределенно взмахнула руками. — Белая, как молоко, — кивнула Хоук. — А в семье у тебя все смуглые, выходит? И тевинтерцы к тому же. В том, что Тревельяны скрывали тевинтерское происхождение — вот в этом я ничего странного в упор не вижу. Церковь запугала всех, кого могла, так что при словах «Империя» даже маги, наверное, хлопаются в обморок. Лелиана, кстати, ничего новенького не нашла? Тевинтерские Тревельяны магами были, или не магами? — Скорее всего, в Тевинтере они были известны вовсе не как Тревельяны, — откликнулась Эвелин, останавливаясь. Ей снова потребовалась передышка. Хоук нетерпеливо заходила взад-вперед, поглядывая на особняк, и наконец спросила: — Скажи мне, душа моя, почему ты их так боишься? Они всего лишь люди. А ты уже давно взрослая и самостоятельная женщина, глава Инквизиции к тому же. Магички по всему Тедасу завидуют твоему положению, и верят, что раз ты смогла, смогут и они. — Неужели ты думаешь, что это все можно так запросто объяснить? — пробормотала Эвелин, опираясь на посох и наклоняясь, чтобы ослабить давление на поясницу. Спину ломило так, словно она всю дорогу несла не посох, а мешок с картошкой. — Твой отец сам был магом крови. Он не боялся магии, он с самого начала был готов. Мать понимала, кто он, и все равно с ним сбежала. Они знали на что шли, а мои... Ты не поймешь. — Наверное, люди не очень хорошо обо мне думают, — сказала Хоук, садясь на корточки, чтобы заглянуть Эвелин в лицо, — если постоянно говорят, что я то не пойму, и это не пойму. Солона говорила, что я никогда не пойму мага Круга. Ты говоришь, что я никогда не пойму ребенка церковных родителей. Ну а если я попытаюсь? — Они меня боялись, — сказала Эвелин, выпрямляясь. Она была уверена, что от стояния вниз головой ее лицо налилось кровью и теперь было похоже не на белое пятно, а на красный помидор. — До смерти. Как демона или порождения тьмы. Заперли в восточном крыле вместе с кормилицей и забыли обо мне. А кормилица была немой, наверное, чтобы никому не могла рассказать о том, что видела. Что я могу поднимать игрушки, не прикасаясь с ним, и иногда просыпаюсь в обледенелой колыбели. — Это... — Хоук помолчала, подбирая слова, и, наконец, со вздохом сказала: — Это жутко. Прости. Я понятия не имела, что все было... вот так. Ну то есть не колыбель и не игрушки, все дети-маги проделывают такие штуки, пока растут. А то, как они поступили. — Да, жутко. Но они думали, что так защищают меня, — согласилась Эвелин. — Защищают тебя или защищаются от тебя? — резко спросила Хоук. Эвелин не сразу ответила, она не любила вспоминать о доме. Даже детство в Круге, где Эвелин была пугалом и всеобщим посмешищем, пока не прошла свои Истязания, не нагоняли на нее такую жуть. — Когда меня заперли, мне было три года. Я плакала, билась в дверь, звала маму, а кормилица каждый раз брала меня за руку и возвращала к игрушкам. Я плакала так, что у меня опухали глаза и я ничего не видела... Хуже всего было только знать, что никто не придет. Сунув посох за спину, Хоук вдруг крепко обняла Эвелин, и Эвелин, смущенная, замерла, не зная, что делать. От Хоук пахло свежим потом и масляными пончиками, которые они ели в городе. Ее объятия были крепкими и, наверное, довольно приятными, но Эвелин все равно предпочла бы, чтобы Хоук ее отпустила. Высвободив одну руку, Эвелин неуверенно похлопала Хоук по спине, надеясь, что это сойдет за проявление чувств. — Я в порядке, — сказала Эвелин. — Тебе не нужно держать меня весь день. — Бедный ребенок, — сказала Хоук и, стиснув Эвелин напоследок, наконец-то ее отпустила. Чтобы скрыть неловкость, Эвелин принялась расправлять свой желтый шейный платок и ярко-голубые глазетовые рукава. Раньше Эвелин старалась подбирать светлые мантии пастельных тонов, чтобы как можно меньше привлекать внимание к своей коже, но Жозефина на пару с Варриком убедили Эвелин в том, что свою непохожесть на других не нужно прятать, на ней нужно играть. Эта тактика вроде бы сработала в Халамширале, и Эвелин решила рискнуть и для поездки в Оствик заказала новую мантию. Новая мантия Эвелин была сшита по последней орлесианской моде: длинный белый кардиган в паре с белой же юбкой, желтым платком и ярко-голубой глазетовой блузой с золотыми пуговицами. Довершала образ белая шляпа с кроваво-красным цветком и синей лентой по тулье. Эвелин долго не решалась надеть все это попугайское великолепие, но перед встречей с родителями она занервничала, и почему-то подумала, что яркая мантия поможет ей почувствовать большую уверенность в себе. Она ошибалась: теперь Эвелин чувствовала себя не просто несчастной, так еще и уродливой. — Ладно, не будем об этом, — Хоук решила великодушно сменить тему. — Судя по всему, нам еще идти и идти, так что пойдем — что время терять. Скажи, а что ты собираешься найти дома? Книги? Артефакты? Воспоминания? — Не знаю, — соврала Эвелин. Хоук сделала вид, что поверила, и они снова пошли вниз по склону. Глядя в спину Хоук, Эвелин снова начала сомневаться в том, что правильно поступила, взяв Хоук с собой, но кого еще она могла пригласить? Не-маги отпадали сразу. Блэкволл, похоже, испытал огромное облегчение, когда понял, что ему не придется знакомиться с родителями Эвелин. Это вывело ее из себя, и перед отъездом она здорово на него накричала. После Адаманта Блэкволл все больше отмалчивался, Эвелин никогда не видела его таким подавленным. Пожалуй, ему и правда лучше было остаться в Скайхолде, в таком состоянии он был бы скорее обузой, чем опорой. Коул... Коул мог бы быть полезен. Эвелин думала о нем, но в конце концов решила и его оставить в Скайхолде. Перед отъездом Эвелин много разговаривала с Коулом о духах и людях, пытаясь понять, кого или что он в ней видит. Коул говорил сумбурно, казалось, он и сам многого не понимает. С тех пор, как он стал больше человеком, и меньше — духом, Коул, по собственным словам, лучше слышал собственный гул, чем чужой. Вивьен? Что бы Эвелин ни нашла в Оствике, Вивьен не нужно было об этом знать: она была слишком плотно связана с Орлеем, старыми Кругами и Церковью, Эвелин ей не доверяла. Солас? Последнее время Эвелин относилась к нему подозрительно, ее не оставляло чувство, как будто Солас знает что-то такое, чего не рассказывает остальным, и это ее напрягало. Дориан? Дориан мог оказаться не таким уж и плохим выбором: он тоже слышал легенду о «белых детях» и очень ей заинтересовался, но... Но Дориан, несмотря на все свои усики, чувство юмора, находчивость и интерес к запретным знаниям, был изнеженным тевинтерским альтусом. А Мариан Хоук прожила сложную и опасную жизнь, в которой могла полагаться только на себя. Она призывала демонов, сражалась с драконами, выполняла поручения Флемет и спускалась на Глубинные тропы. Она убила Аришока на дуэли и видела, как рыцарь-командор Мередит превратилась в красный лириум. Ее любовником был одержимый, который взорвал Церковь, она успешно скрывалась от самой Кассандры Пентагаст и водила за нос братьев-храмовников. Может быть, в чем-то Хоук и была нечиста на руку, но с ней не страшно было стать спина к спине. Если это признавала Солона Амелл, то признавала и Эвелин Тревельян. — Скажи, Хоук, — Эвелин наконец-то задала вопрос, который давно не давал ей покоя. — а вы с Варриком правда... — Поженились? — хмыкнула Хоук. — О, ну конечно же нет. Дориан сказал, что у них-де в Минратоусе маг может обвенчать собрата мага в отсутствии жреца, и сказал это нарочно при Кассандре. У Кассандры чуть пар из ушей не повалил, и мы поняли, что нельзя упускать момент. — Разыгрывали Кассандру и не позвали Серу? — развеселилась Эвелин. От размышлений о сверхъестественном у нее начала пухнуть голова, и разговор о земном и понятном оказался очень даже кстати. — Мы бы позвали, но для нее в саду оказалось слишком много магов. — Так вы все это устроили в саду? — А где же еще? Не подумай ничего такого, я бы и тебя позвала, но ты спишь до полудня, — объяснила Хоук. — Как-то не хотелось расталкивать спящую просто чтобы покуражиться над Искательницей. К тому же, откуда я знаю, — Хоук обернулась, лукаво улыбаясь, — вдруг ты не одна. Так что я решила не вырывать тебя из любовного гнездышка, и... — Любовное гнездышко? — фыркнула Эвелин. Раньше она страшно краснела, когда кто-то шутил о ней и Блэкволле, теперь только немного розовела. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Блэкволл, если посмотреть вблизи, не был таким уж хорошим. Но к нему и правда можно было быстро привыкнуть. — Да, гнездышко, — продолжила Хоук, посмеиваясь. — Кое-чья черная борода постоянно трется возле юбок Вестницы и, говорят, еще чаще — под юбками. А что, Блэкволл очень даже ничего из себя мужчина. Обходительный, взрослый и не противный. — Как Варрик, — выпалила Эвелин, и по лицу Хоук поняла, что попала в точку. — Ну конечно, уже все всё знают, — Хоук издала короткий смешок. — Ладно, вот тебе правда из первых рук: да, мы с Варриком любовники, нет, не очень давно, да, потому что раньше у меня был другой мужчина, а у него — другая женщина. Уверена, после Адаманта у всех на языках так и крутилось: «Черт подери, что у Чемпионки с этим гномом? Или он просто так рекламирует свои романы? Или им нравится на пару злить Кассандру»? — Я, честно говоря, надеялась, — призналась Эвелин, — что ты приедешь в Скайхолд вместе с Андерсом. То, что он сделал в Киркволле, меня очень воодушевило. Да и не только меня, многих из нас, хотя не всех, да. Лоялисты проклинали его, называли монстром, но мы увидели в его поступке кое-что совсем другое. Он был первым магом, который... — ...который перестал упирать на храмовников и стал смотреть шире и выше. И увидел там Церковь, — закончила Хоук. — Это да, Андерсу в системном мышлении не откажешь. Я говорила, что он в свое время был Серым Стражем? — Он излечился от скверны, как Фиона? — изумилась Эвелин. — О нет, — покачала головой Хоук. — Случай Фионы уникален. Такого никто не проделывал ни до нее, ни после. Она еще надеялась, что ее кровь может помочь другим Стражам, но нет: что бы с ней ни случилось, оно случилось только с ней. А жаль, какое могло бы быть открытие — заражение скверной обратимо! Я, признаться, немного боялась увидеть Андерса в Адаманте, но тут-то я и сглупила. В Андерсе ведь не только яд для памфлетов и скверна, в нем еще и этот его дух, Справедливость... Уверена, Справедливость его предупредил. — А я вот ждала, — сказала Эвелин раздумчиво, — что Зов рано или поздно услышит Блэкволл и уже думала, что тогда мне с ним делать... Солона противилась Зову при помощи магии крови, но я не знала, согласится ли на такое Блэкволл. Он все еще относится к некоторым... магическим практикам с предубеждением, хотя я много с ним разговариваю и объясняю, что это предвзятый подход. Но он ничего не слышал... — Солона говорила, скверна всех поражает по-разному, — пожала плечами Хоук. — Некоторые Стражи в Адаманте слышали Зов громче и прямо верили, что конец света близок. Некоторые — тише, и оставались в основном из-за командора Кларель, а не потому, что чувствовали, что пришел их смертный шанс. Вообще, как сказала бы Солона, это все недостаточно исследованная сфера, так что тут ничего нельзя сказать наверняка. Ох, неужели мы пришли! И что за огроменные ворота... Что за... Эвелин, что за?!