Из тьмы

Эвелин вскрыла письмо подрагивающими от волнения руками. Нож для бумаг она взяла тут же, на столе. Углы стола были сделаны в форме голов демонов, эти твари смутно напоминали Эвелин крылатых существ из снов: если бы она рискнула заглянуть им в лицо, она была уверена, что они выглядели бы именно так. Морды, похожие на черепа, длинные острые зубы, вытянутые рваные уши, раздвоенные нижние челюсти, а вместо глаз — глубокие темные провалы. Пресс-папье демоническому столу служил неварранский череп, под черепом лежали листы с октограммами и рисунками существ, которых Эвелин никогда раньше не видела ни во сне, ни наяву, но все же, и октограммы, и твари казались ей смутно знакомыми. На стене, полускрытой тяжеловесной бархатной портьерой, Эвелин заметила картину, изображавшую размытых желтых существ с вытянутыми когтистыми руками и ногами, бродящих среди надгробий. Когда Эвелин перегнулась через стол и сощурилась, чтобы лучше разглядеть картину, с сухим треском вспыхнули вделанные в стены светильники. Эвелин узнала размытое, зеленоватое дрожание завесного огня. В основания светильников были вправлены разноцветные ракушки, которыми были вымощены улицы в царстве ее снов. Потрясенная, Эвелин не сразу вспомнила о письме, которое продолжала рассеянно комкать в руках. В конверте из плотной орлесианской бумаги лежало несколько сложенных листков, слабо пахнущих лавандой. Они были аккуратно исписаны мелким, убористым почерком человека, привыкшего к светской переписке. Вчитавшись, Эвелин с удивлением поняла, что письмо, скорее всего, было написано ее матерью: «Моя дорогая Эвелина! Все эти годы мы с отцом с нетерпением следили за твоими успехами, которых, к слову сказать, было немало. Мы всегда знали, что тебя ждет великая судьба и теперь можем только от всего сердца поздравить тебя с триумфом. Эвелин Тревельян, глава Инквизиции — кто бы мог подумать, что все так обернется! Мы прочили тебя в Первые чародейки, но именно Инквизиция стала местом, где наиболее ярко проявились все твои таланты. В то время, как судьба бедной Катрины, погибшей на Конклаве, заставила нас пролить немало слез, ты стала истинной отрадой наших сердец, хотя, возлагая на вас обеих большие надежды, мы всегда боялись больше за тебя, чем за нее. Уверенные в том, что Катрина с ее целеустремленностью и решимостью найдет свое место в жизни с нами или без нас, мы скорбели о том, что не можем поддерживать тебя так же открыто, как ее. К счастью, Первая чародейка Оствикского Круга сдержала данное мне слово и писала о том, как идут твои дела в Круге, каждую неделю. Она была достойной женщиной, ее смерть стала одной из множества утрат, которую нам принесла война. Впрочем, не всегда ее письма были радужными: она, как могла, старалась смягчить правду, но я читала между строк и понимала, о чем она умалчивает. Одной, вдали от дома, среди детей, которые порой бывают так злы и жестоки к тем, кто на них не похож, слишком строптивая, чтобы нравиться храмовникам, и слишком способная, чтобы не вызывать зависти среди магов, в Круге ты была обречена на одиночество. Казалось, мое сердце разбилось уже тогда, когда мы были вынуждены запереть тебя в твоих комнатах и не выпускать до того самого дня, когда мы больше не могли скрывать твой дар. Мы с отцом были вынуждены пригласить храмовников, чтобы они навсегда увезли тебя — от нас. Но каждый раз, когда я читала о том, какой тяжелой оказалась для тебя жизнь в Круге, мое сердце разбивалось снова и снова, пока не растерлось в мелкую крошку. Милая Эвелина! Я знаю, что ты ненавидишь нас с отцом за жестокосердие, проявленное к тебе в детстве. Поверь, ты не одинока: я ненавижу себя куда дольше и сильнее, чем ты. Не было ни дня, чтобы мы не вспоминали о тебе, милая Эвелина, и не мечтали хотя бы единожды навестить тебя, но были вынуждены отказывать себе и в этой малости. Впрочем, помнишь то платье, вышитое розами, которое тебе передали на День Лета? Фарфоровую шкатулку-нага? Посох, который дожидался тебя в комнате после Истязаний? Все те подарки, которые присылали «попечители Круга» и «родственники из Орлея», на самом деле передавали мы, стараясь, как могли, отмечать твои успехи и скрашивать горести. Первая чародейка не только регулярно писала нам о тебе, она сдержала и другое свое обещание: никогда не рассказывать, что мы справляемся о тебе, так же как и о том, кто на самом деле присылает подарки. Если бы ты полюбила нас, милая Эвелин, то, что случилось, как я верю, сейчас, когда ты стоишь и читаешь это письмо, разбило бы тебе сердце так же, как оно все эти годы разбивало мое. Но если тебя вдруг размягчили строки моего позднего раскаяния, сейчас я собираюсь дать тебе новый повод ненавидеть нас. Я уверена, милая Эвелина, что твои люди — наши друзья из Орлея оценили работу Инквизиции высоко, значит, и нам нет смысла сомневаться в том, насколько они хороши — уже выяснили, что род Тревельянов происходит из Тевинтера. Но это только полуправда, а правда состоит в том, что Тревельяны происходят не просто от одного из имперских магических семейств, но от магистра, вошедшего в Золотой Город. Наш прародитель служил Лусакану, Дракону Ночи, и в честь видений и миров далеко за пределами известной нам Тени, куда ему позволял путешествовать его господин, он отрекся от своего прежнего имени и стал называть себя Сновидцем. В глубокой Тени, куда рискуют забираться не все демоны, Сновидец нашел видения забытых богов, тысячелетия назад запертых вне времени и пространства обманщиком Фен’Харелем, и узнал их тайну: сама Тень, какой мы ее знаем, не более, чем их сон. Когда-то, во времена Элвенана, Тень была совсем другой, но увидеть ее в ее истинном облике нам уже не дано. Природа забытых богов такова, что даже их сны, мысли или фантазии способны изменять реальность, особенно такую зыбкую, как мир за Завесой. Поэтому Трон в Золотом Городе навсегда и останется пустым. Потому что забытые боги оставили его для себя... Сновидец утаил то, что узнал в глубокой Тени, от других магистров, потому что забытые боги обещали: если Сновидец приведет в Золотой Город, где власть забытых все еще сильна, своих собратьев-магистров, наполненных живой силой и магией, необходимых для того, чтобы разрушить печати Фен'Харела, забытые боги даруют Сновидцу несказанное могущество. Сновидец не знал только одного: забытые боги безжалостны и ненасытны, и никогда не держат обещаний. Они завладели разумами магистров и попытались с их помощью разрушить свои темницы, но потерпели неудачу. Оскверненные прикосновением забытых богов, магистры в ужасе вырвались из Тени. Но даже единое прикосновение предвечной мерзости изменило их: что было дальше, ты знаешь и сама. Сновидец избежал участи своих собратьев-магистров ради судьбы куда более, как я верю, ужасной. Он навсегда остался в Тени прислужником забытых богов, утративший человеческую природу и не обретший демоническую, изуродованный и проклятый, он своей кровью заключил новый договор, в надежде, что это хоть немного облегчит его мучения, но договор, как и все сделки с забытыми, лишь умножил их. Согласно этому договору, потомки Сновидца будут служить забытым, готовить мир к их возвращению, неустанно искать новые попытки разрушить их темницы, а, когда земная жизнь подойдет к концу, возвращаться в Тень, чтобы служить забытым и после смерти, разделяя участь Сновидца. Катрина была старшей в роду и, когда пришло время нам с отцом открыться ей, она не вынесла ужасной правды и ушла в храмовницы в надежде, что ее бескорыстная служба Церкви поможет хоть немного искупить грехи нашей семьи. Уход Катрины стал началом конца. Мы знали, что забытые боги не потерпят, чтобы договор был нарушен, но, вопреки мрачной традиции нашей семьи, не стали ни подсылать к Катрине наемных убийц, ни пытаться вернуть ее в семью. Когда-то Тревельяны в страхе перед гневом забытых бежали из Тевинтера в Вольную Марку, но и там не смогли скрыться от безжалостной воли Рока. Бегство было жестом отчаяния, неспособным ничего изменить, и вскоре Тревельяны вернулись к нашим богохульным ритуалам, которые мы унаследовали. Никто из нас не помышлял о другой судьбе, но, выгадывая мгновения жизни для себя, мы отнимали их у других, и больше так жить мы с отцом не хотели. Ты, наверное, хочешь спросить, милая Эвелина, окажешься ли ты следующей в долгой цепочке несчастных жертв забытых богов, связанная с ними кровью Сновидца? Долгие годы мы с отцом искали способ спасти наших детей от этой участи, но удача улыбнулась нам всего единожды. Когда я снова забеременела, мы решились на тот же жест отчаяния, что и наши предки, и воззвали к Тени. Мы провели варварский ритуал, который твой отец вызнал у авварского отступника, встретившегося ему во время поездки в семейные рудники в Морозных Горах, попытавшись приманить в мое тело одного из белых духов, бесплотных и неосязаемых духов творения, обитающих в Тени. В мире духов духи творения — одни из самых слабых, но самых любопытных сущностей. В нашем неизменном, статичном мире они обретают силу, которой так не хватало им в Тени, только поселившись в человеческом теле. Взрослые люди — вернее, взрослые души, подверженные сильному влиянию смертного плана — для них слишком сильны. Поэтому в древние времена белые духи проникали во сны влюбленных и, изо всех сил цепляясь за их разум, старались продержаться в нем до момента зачатия, чтобы, когда в теле женщины зародится новая жизнь, захватить ее раньше, чем эта жизнь обретет настоящую душу. Мы с отцом очень рисковали, потому что мой срок, хотя и небольшой по человеческим меркам, для белого духа мог оказаться непосильной преградой. В результате борьбы души и духа я могла потерять ребенка, и это почти произошло: у меня началось обильное кровотечение, я едва могла ходить, но все-так наш кощунственный план удался. Так же, как и древним аламарри, прародителям авваров, которые приманивали белых духов, если племени нужен был сильный колдун, мы принесли душу своего ребенка в дар Тени. Существо, которое я принесла в мир, было человеком физически, но не духовно, и, хотя в его жилах и текла кровь Тревельянов, Тревельяном оно не было. Это была ты, моя милая Эвелина. Белый ребенок белого духа, еще один повод для тебя проклинать наши с отцом имена. Но — постой, позволь мне объяснить, что это все значит для тебя. Спешу тебя успокоить: ты не одержима и никогда не будешь. Белые духи слишком слабы, чтобы сохранить память о тех, кем они были до рождения. Вся их сила передается их физической оболочке, в нашем мире принимая вид ярко выраженных магических способностей (Помнишь о магах-аламарри?). Во сне ты, я уверена, продолжаешь путешествовать между мирами, покидая внешнюю Тень, стремишься к месту, породившему белых духов, вдохнувшему в них жизнь, к, если верить запретным книгам, истинному пристанищу Создателя: к неведомому Кадату. Но белые духи обречены никогда не находить дорогу к Кадату, пока живы их смертные тела, так что тебе не грозит никакая опасность, милая Эвелин: твои сны это всего лишь сны, тебе не стоит их бояться. Ты спросишь как нам, не-магам, удалось все эти сделать? Со времен Сновидца Тревельяны рождались лишенными магии, но забытые боги давали нам через черный элювиан силы, достаточные для того, что бы мы могли совершать ритуалы в их честь. Но после того, как мы призвали в твое тело белого духа, мы говорили с забытыми богами через черный элювиан все реже и реже. Когда Катрина ушла, твой отец запер зеркало в подвале. Отвращение, которое мы испытывали к страшной службе, которую несли, было таким сильным, что нас больше не заботили ни наша жизнь, ни наша смерть. Мы бесконечно сожалели только о других наших детях, которых не смогли уберечь от участи всех Тревельянов, но мы больше ничем не могли им помочь: оставалось только ждать, считая дни. Когда до нас дошли известия о том, что погибла не ты, а Катрина, ты же перенеслась в Морозные Горы, закрыла Брешь и, в конце концов, была объявлена Вестницей Андрасте, твой отец спустился в подвал в последний раз, чтобы разбить зеркало. Вход в подвал запечатан нашей с отцом кровью. Ты не можешь его открыть, милая Эвелина, и не пытайся. Даже через осколки элювиана, через его пустую раму, древнее зло способно просунуть свои черные щупальца. Оно не чувствует тебя, но способно почувствовать магию, которую ты творишь. Час расплаты близок, пока я пишу это письмо, я слышу, как ветер в саду стихает, и как яростно начинают кричать козодои. Они идут за нами, милая Эвелин. Твои братья и сестры, должно быть, недоумевают, почему отец велел так рано спускаться к завтраку не зная, что это наши последние часы в мире живых. Они ничего не знали и не знают; может быть, и справедливее было бы сказать им правду, но на это, вынуждена признаться, милая Эвелина, у нас с отцом попросту не хватило духа. Пора и мне закончить письмо и присоединиться к ним. Когда мы уйдем, последние истинные Тревельяны, служители невыразимого зла, круг замкнется. Ты — первая Тревельян, свободная от клятвы Сновидца, Эвелина. Белый дух защитил тебя и от разрушительного воздействия Метки, убившей нашу бедную Катрину, и от ярости Корифея, и от кары Забытых. Твой ребенок, буде ему родится, унаследует кровь и сущность своего отца. Он будет свободен от проклятия и волен сам выбрать свою судьбу — счастье, о котором Тревельяны не смели и мечтать тысячелетиями. Несмотря на все те ужасные вещи, которые мы сделали с собой и с тобой, я хочу чтобы ты знала: мы любим тебя, Эвелина, и всегда любили. Когда ты родилась, ты была такой вялой, такой белой, как схваченный морозом подснежник. Я так боялась, что ты не выживешь, так хотела прижать тебя к груди и никогда не отпускать, но ради твоего спасения я была вынуждена была расстаться с тобой и запретить себе даже думать о встрече. Моя любимая Эвелина, будь счастлива, делай то, что хочешь. Мы с отцом очень гордимся тобой. Оплакивая судьбу других наших, обреченных детей, мы заклинаем тебя: живи и будь свободной». Эвелин медленно села на стул, положив письмо на колени. Она смотрела в оббитую зеленым бархатом столешницу, но перед глазами у нее все расплывалось. Она, рассеянно подумала, что, должно быть, уже поздняя ночь: они с Хоук исследовали особняк Тревельянов весь день и единственной их находкой стало это письмо. Эвелин не могла заставить себя поверить в прочитанное, так дико оно звучало. Но разве порождение тьмы, захотевшее стать богом — не дикость? Храмовники, растящие лириум в своих телах, а потом жадно обламывающие и перемалывающие его, как леденцы, пожелтевшими зубами — не дикость? Тевинтерский магистр, обративший время вспять, Стражи, с помощью магии крови создающие армию демонов, Метка на ее руке, титул Вестница Андрасте рядом с именем, Джустиния, спасшая Эвелин от гибели в Тени — разве все это не дикость? — Что там написано? — спросила Хоук, сев на край стола. Эвелин вздрогнула, она совсем забыла о ее присутствии. Она посмотрела на Хоук, не зная, что и сказать, но Хоук не стала ничего спрашивать. — Когда я узнала, — тихо сказала Хоук, — что Корифея в Виммаркских горах удерживала только кровь моего отца, я тоже не знала, что сказать. — Мои родители.. — тихо сказала Эвелин. — Они... Я... Это безумие. Но безумнее всего то, что они принесли себя в жертву, чтобы я могла жить. Они готовы были на все, чтобы хотя бы один Тревельян освободился от... Особняк ощутимо вздрогнул. Неварранский череп упал со стола и покатился к нише с картиной, в библиотеке зазвенели люстры. Следующий удар был таким сильным, что Эвелин чуть не упала со стула. — Элювиан в подвале, — Эвелин вскочила на ноги, следующий толчок заставил ее пошатнуться, но она устояла. — Бежим, быстро! В библиотеке Хоук сразу же бросилась за книгами, но Эвелин принялась вырывать их у Хоук из рук. — Что ты делаешь? — крикнула Хоук. Особняк трясло все ощутимее, Эвелин различала тяжелые, гулкие удары, доносившиеся из-под земли, как будто бы под фундаментом ворочалось что-то гигантское и яростное, пытающееся вырваться наружу. — Книги должны остаться здесь, — Эвелин удалось отнять «Некрономикон». Пролетев по библиотеке, теряя страницы, он застрял в съезжающихся стенах тайного кабинета, так и оставшись торчать из каминной полки. Книге это не понравилось: раскалившись, она начала оплавлять мрамор, потекший, словно горячее масло, прожигая пол. — Не глупи, — Хоук обеими руками вцепилась в «Пнакотические рукописи», между страниц которых лучился мутный серый свет, — это наследие тевинтерских магов, это... — Это невообразимое зло! — «Пнакотические рукописи» вырвались из их рук и, распахнувшись, взлетели к потолку. Страницы быстро перелистывались в воздухе, пока не открылись на развороте, изображающей нечто козлоголовое, чудовищное, перекрученное, свернувшееся в круге извивающихся щупалец. — Или тебе недостаточно Корифея, — наконец, в отчаянии крикнула Эвелин, — которого вы с Варриком напустили на нас? Хоук изменилась в лице. Схватив ее за руку, Эвелин вытащила ее из библиотеки. Дробно стуча сапогами, они сбежали вниз по лестнице в холл. Мраморный пол вспучился, пространство изменялось, и казалось, что пузыри на мозаике набухают, вспучиваются, силясь вырваться из каменного плена. Буквы защитного круга теперь лучились не кроваво-красным, а до боли знакомым ярко-зеленым светом, лучи которого пробивали пол, как копья. — Это Разрыв, — крикнула Эвелин, бросившись к мозаике. — Что ты делаешь? — Хоук схватила ее за талию, пытаясь оттащить, но Эвелин вырвалась, с размаху упав на колени. Она чувствовала, как треснула кожа, но, сдержав стон, прижала пульсирующую Меткой ладонь к разноцветным пузырям, и тут уже завопила от боли: Эвелин показалась, что она сунула руку в жидкий огонь. Эвелин ощущала Разрыв в Завесе, там, внизу, в подвале, где из осколков черного элювиана в этот мир лезло нечто невообразимое, пузырящееся, чудовищное, то, о чем ее предупреждала мать... Закрывая этот Разрыв, Эвелин чувствовала себя так, словно пыталась сомкнуть берега Ферелдена и Вольной Марки. Вены на ее руках взбухли, под носом стало мокро — на пол капала кровь, в ушах стучало. Эвелин казалось, что еще немного — и ее разорвет от напряжения, и, когда она услышала знакомый звук, неслышимый, но ощутимый кожей, похожий на очень тихий хлопок, то без сил повалилась на пол. Хоук схватила Эвелин за шкирку, перебросила ее руку себе через плечо и поволокла по разъезжающимся плитам к выходу. Как раз вовремя: мозаика с грохотом провалилась под землю, а вместе с ней рухнул потолок. Они едва успели доковылять до садовых ворот, как, в клубах пыли и с гулом, доносящимся, казалось, из самого центра земли, обвалился весь особняк. — Ваша милость! Ваша милость! — раздавались крики. Разведчики Инквизиции решили не дожидаться их в городе. Некоторые из них уже успели войти в сад, они и помогли Хоук вывести Эвелин из ворот. Обернувшись, Эвелин бросила прощальный взгляд на разрушенный особняк и увидела, как над грудами камня и дерева, в клубах пыли и дыма поднимается гигантская бесплотная фигура. Фигура эта протянулась до самых звезд, и теперь водила из стороны в сторону бесформенной, похожей на щупальце головой, словно ища кого-то и, увидев ее, Эвелин лишилась чувств.