Из тьмы

Защитный круг из переплетающихся букв оказался стилизованной надписью на старотевинтерском. Буквы переплетались, расплывались, мерцая в полумраке, поэтому разобрать написанное было не так-то просто. Хоук предположила, что заклинание, из которого был составлен защитный круг, дублировалось в «De vermis mysteriis»: она была права. — «Я врата, — прочитала Эвелин, щурясь. Вечерело, и ей пришлось зажечь на ладони язычок завесного огня, чтобы лучше видеть написанное. — и я»... Тут не очень понятно, у этого слова в современном тевинтерском двойное значение. — Напомни мне, — спросила Хоук, сидевшая в центре круга, скрестив ноги. Посох она положила на колени и теперь катала его взад-вперед, — почему мы, вернее ты, не взяла с собой Дориана? — «Я врата, и я ключ», — пробормотала Эвелин, и, откашлявшись, повторила, уже громче и отчетливее: — «Я врата и я ключ»! Что-нибудь происходит? — Нет, кроме того, что я думаю, что заклинание надо читать на языке оригинала, — сказала Хоук, сцепив пальцы под подбородком. — А еще ты делаешь вид, что не слышишь мой вопрос. Почему ты взяла с собой меня, а не Дориана? Он твой друг. А мне ты не доверяешь. Меньше, чем Морриган, наверное потому, что я не превращаюсь в ворону и ношу перья только по праздникам. Но ты все равно считаешь, что я себе на уме и за мной глаз да глаз. — Ты слышала о теории магических струн? — спросила Эвелин недовольно. — Неважно, на каком языке произнесено заклинание. Если определенную комбинацию слов-знаков произносит маг, оно входит с резонанс с остаточной магией, сохранившейся после произнесения первичной формулы, и... — А ты чувствуешь, — Хоук провела рукой в воздухе, — здесь магию? Это место, — она выдержала драматическую паузу, — п у с т о. Вся магия здесь, — она помедлила, подбирая слова, — словно выжжена кем-то или чем-то. — Я ничего не чувствую, так же, как и ты, — нахмурилась Эвелин. — Но первый закон сохранения магической энергии... — В Тень первый закон, прислушайся к своим ощущениям. Даже у Казематов была своя аура, свой... отпечаток. Я бы нашла их даже в Тени. А у этого места нет. Оно как... как остов корабля без корабля. — Ты думаешь, — начала Эвелин, прижав книгу к груди, — то, что мы видим, это иллюзия? — Вряд ли, — Хоук постукивала пальцем по губам. — Особняк кажется вполне настоящим. Только мертвым и заброшенным. Пустым. Так почему с нами нет Дориана? — Потому что я не хочу, чтобы он был здесь, — огрызнулась Эвелин. Послышался долгий, протяжный вздох, и они замерли, но это всего лишь ветер гулял в каминной трубе. — И ему не доверяешь, — заключила Хоук. — Правильно делаешь. Сейчас он с тобой, а потом вернется в Тевинтер, а что он в Тевинтер привезет, зависит уже от тебя. Им там всегда было наплевать, в каких условиях живут маги на юге. А вот если они вдруг пронюхают, что у нас завелись интересные гримуары или полезные артефакты, разом нагрянут в гости, и венатори с собой захватят. Когда пахнет властью, сразу вся дипломатия идет псу под хвост. Эвелин ничего не ответила, потому что в глубине души она знала, что Хоук права. Дориан был другом Эвелин. Дориан был веселым, остроумным, любил выпить и много читал, хотя после него между страниц постоянно оставались сахар и хлебные крошки. Но Эвелин ни на минуту не забывала, что Дориан был таким блестящим, веселым и остроумным только потому, что он родился в стране, где ребенок-маг был не проклятием, а благословением. Год за годом Дориан рос, окруженный роскошью и комфортом, все больше убеждаясь в том, что его магия — это драгоценный дар, которая рано или поздно проложит ему дорогу через умеренные тернии к ярко сияющим звездам. Дориан взбунтовался против своей заранее устроенной судьбы потому, что сам этого захотел. Он отказался от блестящего будущего, уготованного ему с рождения ради того, чтобы идти своим путем. Но у Дориана было будущее, от которого он мог отказаться, и был выбор, которого у Эвелин не было никогда. Да, кое-в-чем Эвелин была с Дорианом согласна. Тевинтер казался ей раем для магов, но такой Тевинтер существовал только у Эвелин в голове. Дориан знал настоящий Тевинтер, и настоящий Тевинтер был мрачной, необъятной, как Левиафан, империей, погрязшей в интригах, оплетенной бюрократией, как паутиной, ведущей долгую, изматывающую войну с кунари, начало которой так же терялось в веках, как и ее конец. И, конечно же, Тевинтер, который знал Дориан, крепко стоял, возвышаясь, как колосс на глиняных ногах, на спинах бесчисленных рабов. Эвелин понимала это, но только умом. Сама она и хотела, но не могла не видеть другой стороны Империи. Даже после Мора Тевинтер не отрекся от своих магов и не запер их в Кругах. В то время, как Орлей гордился своими храмовниками, Неварра — традициями, а Ферелден — легендарными героями, Тевинтер ценил отточенные навыки своих боевых магов, непревзойденное мастерство заклинателей, таланты альтусов, блестящие умы магистров, и превыше всего — могущество архонта. И, как ни странно, хотя маги и были правящей аристократией Тевинтера, слыхом не слыхивая ни о какой покорности Церкви и храмовникам, Тевинтер до сих пор так и не погрузился в хаос, а улицы Минратоуса не наводнили одержимые — одно упоминание об этом доводило церковников до белого каления. Тевинтер был плевком в лицо храмовникам, Кругам, Верховной жрице — всему, что Эвелин знала. Да и как они с Дорианом могли понять друг друга и начать смотреть на вещи под одним углом, если, может быть, в чем-то и похожие, поэтому и симпатизирующие друг другу, они прожили такие разные жизни? Дориан рос свободным, у него всегда было то, чего он хотел, и в глубине души Эвелин так и не смогла ему это простить. Поэтому Эвелин брала Дориана с собой только в самые предсказуемые и скучные поездки, и больше всего любила, когда Дориан запирался в библиотеке с бутылкой вина. Что бы Эвелин ни говорила, на самом деле она никогда не хотела, чтобы однажды Дориан приобщился к тайнам Корифея, Тени, элювианов или ее рождения. Эти тайны и эти знания, какими бы горькими они порой ни были, были нужны ей самой. — «Ego sum ostium, et clavem habeant», — прочитала Эвелин. Вязь защитного круга вспыхнула, и Хоук вскочила на ноги, но больше ничего не произошло. — Смотри, каким красным светится. И витраж красный, когда свет падает сквозь него, кажется, как будто бы кровь на полу, — сказала Хоук, вынимая из-за пояса маленький ножик, не больше метательного — судя по кольцу вместо рукояти, он и был метательным ножом. — Наверняка ведь магия крови, все на то указывает. Ну, магия крови так магия крови. Приспустив длинную, до локтя, перчатку без пальцев, Хоук надрезала кожу на руке и начала энергично сжимать и разжимать ладонь. Из надреза неторопливо вытекла капля густой вишневой крови, оставляя на покрытой застарелыми шрамами коже яркий след, она скатилась к локтю и упала, разбиваясь о защитный круг. Эвелин еще раз повторила слова заклинания. Кровь закурилась темным дымком, испаряясь, буквы начали слабо светиться — но тут же погасли. — Может быть, это какая-то завязка на кровь членов семьи? — предположила Хоук. Эвелин протянула руку, и Хоук вложила ей в ладонь метательный нож. Нож был тяжелым и холодным на ощупь и, когда Эвелин наклонила его, чтобы лучше рассмотреть знаки на лезвии, в тусклом сумеречном свете она увидела затейливый сильверитовый узор. — Да, это нож Стражей, — подтвердила Хоук. — Андерс подарил его мне. Он лечил мне руки, когда я резала себя слишком сильно, и все пытался отговорить от магии крови. Когда он понял, что отговорить не выйдет, то подарил нож. Сказал, что если с сильверитовой насечкой, никакая зараза не пристанет. Так ты будешь резать руку или нет? Или вестница Андрасте больше не якшается с малефикарами и не творит магию крови? Зажмурившись, Эвелин сжала лезвие в ладони и выдернула его, просунув палец в кольцо. Кровь торопливо закапала на мозаику. Эвелин повторила заклинание, но — тщетно. Буквы вспыхивали и гасли, и золотая звезда насмешливо лучилась под разноцветными мраморными пузырями, словно забавляясь их упорными попытками найти спрятанный вход. — Мы сделали все, что могли, — вытерев нож об штанину, Хоук вернула его в чешуйчатые ножны. — Пойдем, поищем еще в библиотеке. Мозаика реагирует на кровь и на заклинание, стало быть, мы на правильном пути... Ты слышала? — Хоук замерла, прислушиваясь. — Это всего лишь мой живот, — нехотя призналась Эвелин. — Из-за качки меня все время рвало, выходит, нормально поела я только в городе, и то — пончики. — Надо найти что-нибудь, что еще не покрылось плесенью и не протухло, — сказала Хоук, прохаживаясь перед лестницей взад-вперед. — Если мы собираемся штудировать библиотеку, то это надолго. Кстати, сколько у тебя займет перевод? — Не знаю, — Эвелин пожала плечами. — Короткие фразы со старотевинтерского я еще как-то могу переводить, но для больших потребуется словарь, а там уже как пойдет. Обшарив кухню, они нашли вход в просторную кладовую, в котором было полным-полно сыра, копченые свиные ноги, долгие круги колбасы, множество банок с соленьями, засахаренные фрукты и целые поленницы засохшего хлеба. Снеди в кладовой оказалось чуть ли не больше, чем в погребах Инквизиции, поэтому, вооружившись кривым и острым кухонным ножом, Хоук отрезала всего понемногу — Эвелин едва успевала подставлять тарелки. Заставив тарелками деревянный поднос, они поднялись наверх, где, проходя мимо стола с засохшим завтраком, Хоук прихватила непочатую бутылку вина и пару хрустальных бокалов. Эвелин спрашивала себя, откуда в них с Хоук взялось столько спокойствия. Только что они держали в руках книги, наводившие ужас на поколения магов и храмовников, может быть, стояли на пороге тайны, недоступной человеческому уму — а теперь хладнокровно шарили по кладовым опустелого особняка, собирая себе ужин, и беспокоились о том, что сыр без вина не идет, а пить из горла по очереди как-то совсем по-простому. Эвелин уже успела заметить, что своей практичностью Хоук отгораживалась от потрясений. Хоук и сама любила повторять, что маги и так слишком много знают такого, что человеку знать не стоит, поэтому, если уж живешь в головой в облаках, имеет смысл обеими ногами крепко стоять на земле — чтобы ветром не унесло. Эвелин же овладело странное отупение. Вся ее семья если не погибла в полном смысле этого слова, то уже не значилась среди живых. А Эвелин ходила, думала обычные свои мысли и разговаривала как ни в чем не бывало, не чувствуя того священного трепета, с которым вошла в особняк. Эвелин подозревала, что дело, наверное, было в том, что она почти не знала своих родителей. Она примерно знала, что эта красивая завитая дама в платье с фениксами, портрет которой висит в нише — ее мать, этот господин с бородкой и сворой борзых на поводках, нарисованный на фоне гор и сосен — ее отец, эти смуглые молодцы в масках на орлесианский манер и энергичные девицы с разноцветными веерами, которых художник изобразил прогуливающимися в саду, — ее братья и сестры. Но осознание родства было далеким и отстраненным: Тревельяны для Эвелин навсегда остались титулами в вензелях, генеалогическим древом, расчерченным на большом листе с золотым обрезом — и ничем больше. У Хоук все было совсем не так. У Хоук был отец, который купил ей ее первый посох и научил делать вид, что он не магический, а обычный, дорожный. У Хоук была мать, которая пекла ей сладкие пряники, подтыкала одеяло на ночь и убеждала, что нет такого демона, который справился бы с ее дочкой. У Хоук была храбрая и прилежная сестра, немного нудный, но верный брат, мабари, венки из маргариток, сбитые коленки, купания в пруду, прогулки по дождливому лесу и сказки у очага. Это была настоящая семья, из которой в живых остались только сама Хоук, ее дядя и младший брат. Эвелин смотрела на Хоук и думала, что, наверное, потерять семью, которая никогда тебя не любила, проще, чем одного за другим терять родных и любимых. Смогла бы Эвелин выдержать то же, что и Хоук? Она не знала. И не знала, как выдержала Хоук. — Я хочу задать тебе один вопрос, — нерешительно начала Эвелин. — М-м-м? — Откуда... Откуда ты знаешь «De vermis mysteriis», забытых богов и запретную магию? — Эвелин не хватило храбрости спросить Хоук о ее семье. Зато она задала другой, не менее интересовавший ее вопрос. — О них знает не каждый малефикар о них знает, и даже не каждый Первый чародей. То ли Церковь постаралась сделать так, чтобы маги о них забыли, то ли сами маги поняли, что это страшные книги, но... — А ты откуда? — Хоук ответила вопросом на вопрос. — Если ты успела заметить, я вообще знаю многое, что библиотекарше знать не положено, — сказала Эвелин, разгладив листок, куда она выписывала слова, в значении которых сомневалась. Между Эвелин и Хоук лежала стопка магических книг, два открытых словаря и оплывали свечи в серебряных подсвечниках. Подсвечники, запас восковых свечей, писчая бумага, чернильницы и перья нашлись в застекленном шкафу в конце комнаты. Перья пришлось очинить, а в чернильницу — дышать и плевать, чтобы развести загустевшие чернила, но и Эвелин, и Хоук справились быстрее, чем могли бы. Пока они осматривали особняк, успело стемнеть, и читать в зеленоватых сумерках стало слишком тяжело. Посовещавшись, они плотно задернули шторы и рискнули зажечь свечи. — Как и я, — в тон ей ответила Хоук. — Я читала архивы, — Эвелин решила первой открыть карты. Если Эвелин и сомневалась в Хоук, то после того, как они творили магию крови на глазах друг у друга, скрывать больше было нечего. — Храмовники считают, что архивы, переписка давно умерших Первых чародеев и записи о наказаниях аколитов — это скучные пыльные бумаги. Большинство магов считают так же. Если вкратце, то они ошибаются. — А я, — Хоук зевнула, потягиваясь, — просто умела слушать и слышать. И находить разные... вещи. В Киркволле, в Нижнем городе — в самом низу Нижнего города, в Клоаке, был один странный магазинчик, Черный Эмпориум назывался. Там можно было найти редкие ингредиенты, ритуальные ножи, колдовские маски, кольца, в которых были заточены демоны и прочие... вещи. Ну и, конечно же, книги о старой магии. Когда-то давным-давно, если верить этим книгам, когда Завеса была тонкой, как вытертая промокашка, а демоны и боги разгуливали по земле, такая магия была повсюду. Как красный лириум, словом, только из земли не торчала. И людьми обходилась так же, как красный лириум, если не хлеще. — Ты покупала эти книги? — Если бы, — Хоук издала сухой смешок. — В Эмпориуме были свои порядки. Там не продавали и не покупали за золото, серебро или медь. Хозяин — никто из нас его не видел, он только оставлял записки что сколько стоит — мог попросить за приглянувшуюся вещь руку мертвеца. Или череп дракона. Или огненную эссенцию, или соли пустоты, или ромашку, или кусок сыра — все, что угодно. За те книги он запросил сердце виверна, но когда я принесла ему сердце — а воняло оно так, что за мной сбежались все окрестные собаки, — книг уже не было. Так что нет, целиком я не читала их никогда. Но я их листала, и это были такие книги, что листать их было достаточно. Эвелин слушала Хоук, но смотрела в зеркало над каминной полкой за ее спиной. Когда в нем отражался свет, оно казалось не таким уж и мутным. Казалось, в зеркале угадываются неопределенные очертания чего-то далекого и, одновременно, близкого, преломляющиеся в игре света и тени. Эвелин взяла подсвечник и встала из-за стола. Она подошла к камину и, водя огоньком свечи почти по самому стеклу, силилась разглядеть то, что скрывалось в нем, но чем больше она смотрела, тем меньше могла разглядеть. Хоук тоже встала из-за стола и подошла к Эвелин. Вместе они напряженно вглядывались в зеркало, в котором, расплываясь, ускользали, искаженные таинственной кривизной, отражения, которых в нем быть не могло. Эвелин перестала вглядываться в зеркало только когда у нее закружилась голова, и перевела взгляд на раму. На первый взгляд она показалась Эвелин обычной витой рамой в старомодном старкхэвенском стиле, но теперь Эвелин видела, что рама состояла из множества переплетающихся выпуклых колец, похожих на пузыри. Между пузырями вилась плохо различимая вязь, сплетающаяся в крохотные, филигранные слова. — Холл ведь находится примерно под нами? — Эвелин прикрыла глаза, восстанавливая в памяти первый этаж, обеденный зал, крутой лестничный разворот и тяжелую дубовую дверь в библиотеку. У нее была хорошая пространственная память. В Круге все помещения были похожи одно на другое, и, если не понимать, куда идешь, по галереям можно было бродить часами. — Не совсем. Мне кажется, он скорее... Стой, — Хоук нахмурилась. — Так ты думаешь... — Мозаика — это не вход. Или вход, но мы что-то сделали не так и заклинание вышло слишком слабым, чтобы заставить разложиться мраморный пол, — Эвелин сдвинула с ладони повязки и ковырнула свежую рану. — Мне кажется, что потайных двери две, и одна указывает на вторую. Приложив окровавленную ладонь к зеркалу, Эвелин произнесла: «Ego sum ostium, et clavem habeant». Сначала ничего не произошло, и Эвелин уже начала думать, что ошиблась. Но потом камин дрогнул и со скрипом и скрежетом начал раздвигаться, складываться, втягиваясь в стены, вбок и вверх, открывая вход в небольшую комнату без окон, со знакомой мозаикой на полу и большим столом из темного дерева в центре. На столе белел конверт с яркой коричневой печатью с гербом Тревельянов, размашисто подписанный: «Для Эвелины».