Полдень шелкопряда

Десять часов утра, и дождь почти прекратился. За окном мягкий монохром, горизонт утоплен в водяной дымке. В принципе, здесь это можно считать ясным днем. Но на душе все равно гадко. Хидан развалился на кровати и гладит свою шею. Медленно заламывает руки, тянет их за кроватную спинку сквозь прутья, круговыми движениями разминает запястья. Напрягает мышцы, словно совершает невыносимое усилие — даже те, что вовсе не должны участвовать в процессе. Напряжена внутренняя поверхность бедра, левая нога согнута, стопа упирается в пах. Своды стоп тоже напряжены, спина выгибается ритмично, натягивая кожу на ровном ряде ребер, под плавными движениями сбито покрывало. Мелкая рябь на серой ткани изменчива, как вода. Какудзу видит каждое сухожилие, как будто на Хидане нет кожи. Это очень приятное зрелище. Хидан беседует так со своим телом каждое утро, и Какудзу подозревает, что просыпаться ему при этом не обязательно. Может быть, тупому фанатику снится, что в него входит его бог. Вчера был ливень. Вчера завершилось извлечение Двухвостого Демона, Некоматы. Три дня тяжелой концентрации на каменных пальцах демонической статуи, Генрю Кью Фуджин, Девять Поглощающих Печатей Иллюзорных Драконов, световые проекции, активизация колец, смерть носителя, затраты на недостающее звено «Рассвета» — один из подонков слинял вместе со своим кольцом, нарушил целостность цепи, а еще назывался «саннином», Какудзу никогда ему не доверял. Слишком много ума — очень неудобно. Тупой Хидан — тоже неудобно, но не так опасно. Тупой Хидан всегда наступает на одни и те же грабли. Пока ловили джинчуурики Некоматы, все было нормально, хорошая парная работа, особенно удалась комбинированная атака, о которой Какудзу давно мечтал: поразить противника прямо сквозь тело напарника. Ни один противник такого не ждет, находясь в удобном заблуждении, что напарники прикрывают друг друга, а не истребляют. Но Хидану это без разницы. Он хорошо сделал свою часть работы, связав девушку ближним боем и дурацкой болтовней, позволил ей прикрыться собой, разъярил ее демона, загородил обзор — и тут Какудзу пробил обоих смешанной техникой огня и земли, раскаленное копье, направленное печатями, стало ударной точкой поединка. Вопль Хидана «сука, больно!» до сих пор ласкал его слух. Потом Хидан долго и утомительно замаливал недобитую жертву, пока Какудзу подштопывал ее, чтоб не окочурилась раньше срока. А потом все пошло по обычным граблям. Хидан прилип к девушке, и Какудзу был вынужден сторожить обоих. По своему опыту он знал, что в бою между людьми могут завязаться прочные узы, потому что только в битве человек раскрывается полностью. Чем-то эта джинчуурики Хидана взяла. В отличие от прошлого раза, Хидан не пытался трахнуть пленницу, все было хуже: девушка была в коме, и Хидан с ней разговаривал. Подползал по вечерам, убирал светлые космы с ее лица, и начиналось «знаешь, детка…» Словно она может его слышать или простить. …Какудзу не лез в это дело, но уши не зажмешь, особенно если надо быть в курсе. Напарник не может «сопроводить» ее, она умрет, не приходя в сознание, под коллективным дзюцу, как отработанная вещь, ее душа ускользнет от Хидана, не он нанесет ей удар милосердия, он ничего с ней не разделит, это и есть его невыполненный долг, его «Грех». Одним словом, неделя выдалась очень тяжелой, без перерывов на отдых. Какудзу не знал, как облегчить чужую боль — он был глух ко всем ее видам. Хидан ни на что не жаловался, не нарывался на драку, берег силы на Извлечение, и весь словно налился сталью. Его брань стала скупой и горькой, и все это было более чем понятно Какудзу. Если бы Хидан мог выть, как животное — он выл бы всю дорогу. Какудзу ждал, когда пружина разожмется — и был склонен не препятствовать. Хидан ни разу не облажался, видимо, ему было понятно слово «должен». За это время между ним и Какудзу возникло страшное напряжение, оно сближало и мучило без слов — а все чужие были бы глупы и неуместны. — Где тут гребаный бордель? — спросил Хидан мрачно, едва Извлечение Некоматы закончилось. — У меня нет на тебя денег, — ответил Какудзу. — Лидер заплатит нам только завтра. — Но душа сука у меня болит сегодня, — резонно сказал Хидан, глядя на труп. — Хороший фокус с кошкой, — подошел Итачи Учиха, кивая бледной головой. — Поздравляю. — Иди нахуй, — отозвался Хидан. — Лучше покажи мать твою свой, с лисичкой. — Не надо так со мной разговаривать, — прищурился Итачи. — Сначала проспись. — Мой тупой напарник хотел занять у тебя на шлюх, Итачи, — отодвинул Хидана Какудзу. — Если у тебя нет, прощай. Итачи усмехнулся: — В Амэгакуре нет борделей, скажи это своему напарнику, если сам не знаешь. В идеальном обществе Пейна есть место только его бумажным ангелам.  — То есть ничо не дашь? — зло вывернулся Хидан. Итачи пожал плечами и отошел. — Ты слишком эмоционален, Хидан, — повернул к выходу Какудзу. — Тебе надо привыкнуть к особенностям нашей работы. Научиться снимать напряжение нормальными способами. Хидан молча застегнул плащ и двинулся следом. Он шел за Какудзу под дождем на расстоянии, как нитка за иголкой. Привычное, будничное положение — словно они все еще на миссии, словно Какудзу лучше знает, что впереди. Но сегодня это было не так. Сегодня это было больше похоже на преследование. У Хидана в Амэгакуре было холодное жилье на индустриальной окраине, где он предавался своей кровавой вере. Какудзу там был лишним. Какудзу шел к себе домой. Шаги Хидана за спиной и успокаивали, и тревожили: Какудзу было совершенно нечего ему предложить. Кроме тягостного молчания, стакана воды и крыши над головой. Чакра вышла подчистую. Ливень усыплял. Он твердо знал только одно: если напарник начнет блажить, он все-таки наскребет сил свернуть ему голову. …Узкая безлюдная улица, каменные дома, массивная дверь, два замка, охранные печати, спуск, внутренний двор, дверь, замок, темное помещение с окнами на обрыв. Блеклый пригород за стеклом и обрывом скрыт струями ливня. Хидан прошел, на ходу снимая плащ. Какудзу вернулся назад, закрыл все замки и наложил печати. С каждым шагом ноги его наливались свинцом. Он медлил, потому что выходило — он захлопывает собственную мышеловку. В глубине души он знал, что все давно решено. Это было неадекватное решение, которому он сопротивлялся бы до последнего — если бы мог. Его разум был чист, ясен, и стремился к покою. Он отлично знал, что ничто — ничто в мире — не тронет его чувств. Чувства кипят только в молодых, и со стороны это выглядит жалко. Но в глубине души, где все было решено, клокотал вулкан. Какудзу презирал сам себя. Но выходило, что именно он должен заземлить Хидана. Они напарники, и ответственность на том, кто старше. Щелкнул последний замок. Какудзу, медля, развернулся в темноту коридора. От его стены отделилась тень — Хидан никуда не прошел, так и стоял тут без плаща, привалив оружие. Его плечи пахли железом, и Какудзу не смог сбросить его рук, когда Хидан обнял его, ткнулся лбом в воротник, словно Какудзу был ему действительно дорог. Какудзу похлопал его по спине. Это было почти братское объятие, замешанное на пролитой крови, общих лишениях и усталости. Плечи Хидана беззвучно содрогались, но вовсе не от тайных слез — а от ярости, которой нет выхода. Пальцы судорожно поволокли вниз головную обмотку Какудзу, защемляя пряди, вырывая их из кожи головы. Какудзу зашипел. Схватил Хидана за волосы и отцепил белесую голову от себя. С изумлением он встретил сильное сопротивление, шея Хидана напряглась так, что стали видны вены. — Хидан, — выдохнул Какудзу, глядя в его безумные глаза. — Как это понимать? Хидан резко рванул его маску — ремень лопнул, и лоскут повис на одном крепеже. — Убери эту сучью тряпку, — выплюнул Хидан зло. — Думаешь, не знаю, какой ты урод? Какудзу знал, что он урод, к тому же старый, пахнущий трупом. Он не мог понять, зачем это кому-то лицезреть. Но вулкан внутри неумолимо разгорался, и понимание тщеты этого огня приносило вязкую боль. Наверное, такую же, что клокотала сейчас в Хидане. Какудзу расстегнул воротник и сволок через голову все разом: обмотку, хитай и порванную маску. Вслед за тканью потянулись наэлектризованные тусклые пряди темных волос. Металлическая накладка звякнула об пол. Лицо Какудзу было темным и жутким, кровавые глаза пристально смотрели на Хидана. Хидан толкнул его в грудь корпусом, выставив плечо — сильно, неожиданно, спиной в запертую дверь. Если бы Какудзу хотел — он стал бы неподвижен, как скала. От Хидана сейчас осталась бы гора сломанных костей. Но, видимо, он не хотел. Некоторым вещам надо не мешать состояться. Хидан обхватил левой рукой затылок Какудзу, пропустив его волосы между пальцами, погладил кожу головы. Его массирующий жест воспринимался как ласка, но это был сомнамбулический импульс, подготовка, расширенный зрачок пьянил, в приоткрытых губах хищно сверкнули зубы. Какудзу сузил глаза — это не помогло: правой рукой Хидан зацепил и порвал стежок его ротового шва — один, другой, справа, слева, от уха к губам, резко, болезненно, неумолимо. Какудзу стиснул закаменевшие руки на поясе Хидана — лицо Хидана искривилось, но он не сдвинулся, его сопротивление было гранитным, словно он не человек, а копье, видящее свою цель. Несколько нитей чакры тут же привычно потянулись к горлу напарника. — Тока ничо не говори, мужик, — Хидан резко нагнул голову Какудзу к себе, вытянулся, — и впился в расшнурованный рот. Это был самый глубокий поцелуй в жизни Какудзу. Его нижняя челюсть полностью раскрылась под натиском, отпала, держась на тонких полосках кожи у основания, масса чакры вырвалась наружу. Хидан был везде. Он влез в чужой рот вместе с подбородком, его язык доставал до горла, обволакивал, жег, перебирал нити чакры, гладил изнутри отверстия швов, срез кожи, задевал в прорезь мочку уха. Обе руки ласкали затылок, и Какудзу разжал хватку. Хидан дрожал. Какудзу тоже. Это длилось до абсурдного долго. Чакра Какудзу неизбежно проникла Хидану в рот, обвивая его язык, скользя по всей полости, и стоило некоторых усилий не пускать ее дальше. Гневное напряжение, как ни странно, упало, прибилось, по телу разливался приятный жар. Какудзу рывком расстегнул плащ, сбросил его и прижал к себе Хидана. Щедрое тело обхватило его, казалось, каждой мышцей. На ощупь оно было прекрасно, как незаслуженный подарок. Хидан опустил руки на швы в спине Какудзу, исступленно гладил их и рвал один за другим. Это было недостаточно больно, чтобы Какудзу отвлекся, но бесило, подкашивало ноги, будило древние инстинкты. Какудзу приподнял Хидана и тремя большими шагами вошел в комнату. За это время Хидан порвал ему два грудных шва — справа и слева, одним симметричным движением. Чакра Какудзу обхватила Хидана за плечи и повалила на пол. Какудзу навис над ним остаточным рефлексом запугивания. Хидан прищурился, намотал на запястья чакру, как вожжи — и рванул Какудзу на себя. …Какудзу показалось, что из него вырвали кишки. Он никогда прежде не задумывался над этой разницей между осознанным выбросом чакры — и ее насильственной вытяжкой. Что не удивительно — никто так прежде с ним не поступал. Тягучая и болезненная волна пробила корпус, отозвавшись даже в бедрах — она была соленого вкуса, разом выступив на языке окислом, накрыв дурным ужасом, почти тошнотой. Какудзу рухнул лбом в твердую хиданову ключицу — тот перекатился и оседлал Какудзу. Натяжение разом ослабло, ладони Хидана снова уперлись в темную грудь напарника, тугие жгуты чакры постепенно возвращали себе тонус. Минуту ничего не происходило. Руки Хидана медленно разгладили темную кожу. Потом его тело согнулось, сдвинулось — и Хидан подцепил зубами еще один шов. Отделил нить языком, сжал ее зубами, чуть вытянул, перекатил туда-сюда, медленно перекусил, и спустился ниже. В его движениях не было ни соблазна, ни особой нежности, но агрессия ушла, нити чакры неприлично льнули к Хидану, как длинные водоросли. Они раскачивались вместе с ним, и он подставлялся их скольжению шеей, дугой хребта, всей кожей. Больше всего это походило на медитацию. Какудзу не верил происходящему, и своей реакции на него. Он знал, что стар, страшен и вызывает отвращение. Он создан, чтобы ломать людей. Медленный завораживающий ритм, в котором двигались руки его напарника, его лицо с закрытыми глазами, тело, пластины его грудных мышц на животе Какудзу, светлые скулы на ребрах — словно зашитую плоть покрывают поцелуями — этот ритм парализовывал, заставлял цепенеть. Давно забытое чувство пронзило его болью, как старая рана. Он потерял так много времени. Так многое нельзя вернуть. Так страшно привыкать, что ты никому не нужен. Какудзу подобрал челюсть и захлопнул рот. Останавливать Хидана было ниже его достоинства, словно он боится. Словно это Хидан страшный, отвратительный и пахнет трупом. — Скажи мне только одно, — лениво спросил Какудзу, закидывая руки за голову, — Зачем ты это делаешь, Хидан. — Очень сука болит душа, — Хидан потерся щекой о живот Какудзу. Его пальцы расшнуровывали напарника наощупь, острое колено гладило какудзово бедро. — Это я понял, — ответил Какудзу. — Решил использовать меня вместо шлюхи. — Не, — отозвался Хидан, — ничо общего. И как видишь, бесплатно. Кстати, о бабле. Оно у тебя тут? — Не твое дело, — процедил Какудзу. — Приколись, чувак, как круто будет трахнуть тебя на деньгах. Все удовольствия разом. Этого Какудзу стерпеть не мог. Он взял Хидана за волосы и подволок к глазам. Литые голые мышцы приятно проехались по швам. — Повтори, что ты сказал, — хрипло приказал он. Хидан безоблачно улыбнулся. — Расслабься, бабло-сан. Я тебя еще раздеть не успел, а ты уже зассал. Ты же, мать твою, можешь меня убить одним ударом. В общем, так и будет. Надеюсь. Тока у тебя нет сил, поэтому ляг и отдохни. Какудзу со стоном опустил руки. Сердца неровно колотились. — Ты тупой, Хидан, — усмехнулся он. — У тебя ничего не выйдет. Хидан живо достал из обмотки на штанине складной штык и выставил его. — Да-да, — пробормотал Какудзу. — Это я помню. В тот раз тоже не получилось. Хидан заржал. — Я хотел поиметь не ее, а тебя, — сказал он. — Так что не трепись.