Чучело

Пожеванный и слюнявый кусок бумаги прилетел на край парты, и Фрэнк отвлекся от собственных мыслей, отпрянув от прилетевшего противного подарка. Со стороны задних парт раздалось противное хихиканье и шепот, но парень лишь щелкнул по комочку, и тот слетел с парты на пол. Невольно пришлось сконцентрировать свое внимание на уроке: учитель распинался у доски, то и дело подчеркивая двумя жирными полосками отдельные слова; ученики в полупустом классе полулежали на партах, почти не слушая. Уроки по психологии все так же оставались любимым временем для сна и отдыха, но Фрэнк не мог спокойно усидеть на месте: то и дело вскидывал голову, поправлял челку или жевал нижнюю губу, в нетерпении смотря на ползущую стрелку часов. — Ты скоро себе вторую дырку в губе сделаешь, — Фо шепнула, лениво подперев подбородок рукой. Крупные бусины разноцветных браслетов расплывались яркими пятнами перед глазами, и Айеро почувствовал, что теперь нуждается в двух чашках кофе с утра. — Что с тобой? — Не знаю, — он соврал, потому что, да, знал. За те тридцать минут, проведенных тут, у него образовалась и развелась острая опухоль в сердце размером с кулак. Фрэнк не мог думать ни о чем: каждая мысль сводилась к тому, что где-то за дверьми кабинета его будет ждать взлохмаченный парень. Его чудак. — Боже, да встретишься ты со своим ненаглядным, подожди десять минут, — девушка шутливо закатила глаза, как и обычно, понимая, что творится в голове друга. При том, самому ему это удавалось далеко не всегда. — Дело не в этом. — Неужели? — И к середине мая вы должны будете написать сочинение о том, что усвоили за этот год на моих уроках, — мистер Донован, в своем вечном твидовом пиджаке и с уставшим взглядом, обратился к почти уснувшему классу, и кое-кто встрепенулся и даже попытался возмутиться. — Оно не должно быть большим, но я просто хочу проверить, насколько вы уверены в себе и в своих силах. Оно может быть на любую тему, начиная от «Кем я вижу себя в жизни» и заканчивая «Лучшие хлопья для завтрака». — Напишу, что ему лучше сбрить свои усы, — внезапно Фрэнк услышал до боли знакомый и почти забытый голос с соседнего ряда, принадлежащий, несомненно, худощавому вытянутому парню с отросшими волосами. Айеро улыбнулся шутке (по правде говоря, усы и правда были просто ужасны и прибавляли учителю пару десятков лет), а затем улыбка сползла с его лица, когда он боковым зрением увидел, что Пит обращается к Джо, и они вместе смеются. Прошло уже несколько недель, но обида все еще колола где-то между ребрами, и Фрэнк боялся, что все эти потоки желчи и ревности вдруг вырвутся наружу. Он правда так и не понял, что сделал и почему они не разговаривают, но подозревал, что во всем виновато Чучело. В любом случае, было уже поздно что-то менять. — О чем будешь писать? — Фо живо поинтересовалась, тут же поняв, что парень услышал знакомые шутки, и решив отвлечь его. — Наверное, «Кем вижу себя в жизни», — Фрэнк ответил немного уныло и тише, чем нужно было, поэтому девушка насупилась. — И кем же? «Никем» — Ты же знаешь, буду рок-звездой. Трясти патлами и рвать струны, — Айеро и правда улыбнулся собственным мыслям. Это было чертовски здорово – вдруг представлять эту сумасшедшую жизнь. Жаль, что от нее он был так же далек, как любой человек от луны. — Я уже вижу тебя на сцене, играющим на скрипке, — она усмехнулась, заправляя короткую прядь кудрявых волос за ухо. — Но ты ведь несерьезно, так? Ответ Фрэнка прервал громкий звонок, и все облегченно выдохнули, кидая тонкие тетради в рюкзаки и спеша покинуть душный кабинет, пропахший старой бумагой и мокрыми тряпками для доски. На выходе Фрэнк вдруг почувствовал на себе взгляд со спины, и, когда они с Фо, не перестававшей непринужденно болтать, были уже в дверях, посмотрел назад и обнаружил Пита, улыбнувшегося ему и опустившему взгляд обратно к собственному рюкзаку. Дальше все скрыл дверной косяк, но улыбка, медленно расцветающая на лице Айеро, не сходила в течение всего дня.

* * *

Фрэнк пересекает улицу, напевая себе под нос какую-то надоедливую песню, которой сам не мог вспомнить. Этот мотив просто приелся, как обычно застревают в голове глупые мелодии из ситкомов или рекламы, поэтому Айеро предположил, что это была одна из них. Когда парень оказался перед знакомой дверью, он почувствовал еле ощутимый и непривычный для этого дома запах выпечки. Чего-то сладкого и домашнего, чего-то, чего не почувствуешь в школе или посреди улицы. Айеро по привычке надавил на влажную от капель дождя кнопку звонка, но только когда не услышал характерного дребезжащего звука с той стороны, он вспомнил, что тот давно не работает. Пришлось снова стучать по деревянной поверхности, чуть обшарпанной и часто оставляющей мельчайшие занозы на костяшках пальцев, пока за дверью раздавались непривычно мягкие шаги и аккуратные повороты замка. И не успел парень и выдохнуть, как, будто в дежавю, перед ним показалась та же женщина в бежевом фартуке и с зачесанными назад волосами так, что выбивались вперед только несколько крашеных локонов, которые она сдула с лица, улыбаясь и произнося: — Привет. Джерард у себя, но пока занят. Проходи, — и миссис Уэй уступила дорогу Фрэнку, пропуская его в дом. Тот немного неловко потоптался на пороге, затем из вежливости (чего часто не делал Джерард) стянул на коврике для обуви грязные кеды, проходя на кухню. Голову тут же вскружил еще более сильный аромат, и парень, не зная, куда себя деть, неловко плюхнулся на стул, поджимая ноги. — Привет, — голос Майки заставил вздрогнуть, опережая своего хозяина на долю секунды перед его появлением на кухне. – Ты снова приперся? — Майкл, — строгий тон женщины никак не сочетался с образом, сложившимся в голове Фрэнка, но она нахмурила тонкие брови, обращаясь к сыну, затем протягивая Айеро тарелку. — Угощайся. На тарелке оказалась маленькая стопка мягких вафель с медом, запах которых Фрэнк учуял еще на улице, и парень уже хотел было отказаться от угощения, но желудок громко и упорно заурчал, и тому пришлось принять. — Спасибо, миссис Уэй, — он улыбнулся, кончиками пальцев пытаясь поднести ко рту еще горячую вафлю, пока Майки, сидящий рядом, уже почти опустошил тарелку. — Ты можешь звать меня мама-Донна, как и все, — она улыбнулась в ответ и пропела, пропадая где-то в коридоре. — Если честно, когда ты сначала приходил, я думал, что тебе заплатила мама, чтобы ты общался с нашим маленьким Джи-Джи, но она тоже удивилась, поэтому эта версия отпала, — болтливость Майки слишком контрастировала с характером его старшего брата, и Фрэнк иногда даже не успевал вставлять слова, чтобы прервать поток, бьющий изо рта подростка. — Твой брат интереснее, чем ты думаешь, — Айеро важно заявил, откусывая маленький кусочек – хрустящий снаружи и мягкий внутри. Фрэнк подумал, что хотел бы уменьшиться во много раз и завернуться в одну из таких вафель, чтобы остаться в ней жить. — И о чем вы говорите? О его скучных поэтах? Или что он там любит? — Майки, ты снова забываешься, — Донна уже вернулась, и никто из парней не мог сказать, когда это произошло и сколько она слышала, но Майк тут же поспешил замолчать, пока заканчивал с вафлями. — Прости, я даже не знаю, как тебя зовут – они ничего мне не говорят. Айеро чуть не поперхнулся, не зная, смеяться или злиться на Джерарда, но эти моменты и странности в семье Уэев были так чертовски похожи друг на друга каждый раз, что долго раздражаться было невозможно. — Эм, Фрэнк, — парень несильно прикусил кончик языка, пытаясь быстрее прожевать. — Фрэнк Айеро, — он едва заметно скривился, потому что сзади послышался приглушенный комментарий Уэя-младшего, ставящего посуду в раковину, и, Фрэнк был уверен, ляпнул он что-то по поводу него. — Не обращай внимания, он слишком болтливый, — Донна махнула рукой, и оказалось, что она уже не в фартуке, а в более красивой кофте. — Мы сейчас уйдем с Майки, а ты, если хочешь, поднимись к Джерарду, потому что он сказал, что занят, около двух часов назад и больше не подавал признаков жизни. — Он часто так делает? — Ты же знаешь, он любит побыть один, — женщина, собирая небольшую сумку, сказала это так, будто бы попыталась скрыть грустный вздох за более будничным тоном. — Как давно вы дружите? — Думаю, с того момента, как, эм, вы переехали, — Фрэнк отвел глаза, вспоминая, как именно они познакомились. — Сначала мы… поссорились, а затем как-то начали общаться. Если честно, я даже сам не понял, как все произошло. — Знаешь, ты правда первый человек, рядом с которым я вижу не злящегося и не замкнутого без причины сына, поэтому я рада, что вы нашли общий язык, — Донна стояла полубоком к Фрэнку, и тот не видел ее лица, но вдруг почувствовал невероятную волну тепла и сострадания к этой женщине. Он мог только догадываться, насколько трудно быть родителем Джерарда. — У нас беспорядок, но, думаю, ты уже привык. – Нет-нет, Вы бы видели мою комнату. Тут правда уютно, — Айеро в подтверждение закивал головой, чувствуя, как слипаются от сладких вафель губы и как тепло было в доме. — Хорошо, мы пошли, — женщина рассмеялась, но остановилась вдруг на пороге, обращаясь к Фрэнку. — И я прошу тебя… Продолжай делать его счастливым, пожалуйста. И она ушла, зовя в коридоре Майки, уже топающего по лестнице, прикрыв за собой дверь на кухню и оставляя Фрэнка в одиночестве за столом. Слова камнем опустились в желудок и пригвоздили к месту, и он раздумывал над ними в тишине еще несколько минут. Затем встал, вымыл тарелку в раковине и направился наверх, все еще чувствуя внутри тепло. Открывая дверь в комнату на втором этаже, из-за которой тут же в лицо ударил более прохладный, снова насыщенный чем-то травяным воздух, Фрэнк какой-то задней частью сознания догадывался, почему Уэй не хочет спускаться вниз и много попадаться на глаза. — Я уж думал, ты уйдешь с ними в обнимку, — Джерард съехидничал, но его слов почти не было слышно из-под подушек, в которые он зарылся головой. — У тебя милая семья, — Айеро улыбнулся его недовольному тону, усаживаясь рядом. — Ты подружился с мамой за пять минут больше, чем я за эти семнадцать лет, — тот вздохнул, поднимая голову и смотря на Фрэнка. Айеро подавил громкий вздох, потому что на брови и где-то между ключиц, плохо скрываемые рубашкой, виднелись уже пожелтевшие синяки. — Ты ей не рассказываешь? — От этого никому не будет легче, — Джерард пожевал несколько секунд губу, прикрыл воротником рубашки шею и поднялся, направляясь к столу. Фрэнк наблюдал за тем, как его все еще выкрашенные и растрепанные волосы при каждом шаге чуть подлетали, а бедра покачивались из стороны в сторону. Он очень красивый. — Ты очень красивый, — прежде, чем Фрэнк успел прихлопнуть рот ладонью, слова вырвались сами собой, и, Джерард, на секунду замеревший над какой-то коробкой на полу, через секунду поднял ее и направился обратно к кровати, а Айеро увидел мимолетную улыбку на тонких губах. — Я собрал все самые лучшие, остальные на чердаке. Перед Фрэнком выросла коробка, которую Уэй положил на кровать, и, открыв шуршащую картонную крышку, парень увидел длинный ряд самых разнообразных пластинок, расставленных друг за другом вертикально, и изумленно выдохнул. Провел кончиками пальцев по стопке, замечая множество знакомых логотипов групп и названий, пока Джерард усаживался рядом, поджимая ноги под себя. — Это… вау. Я столько видел только в магазинах. — На все дни рождения, помимо концертов, мне дарили только пластинки. Я бы продал душу за каждую из них, — Уэй сказал совершенно серьезно, доставая одну из пластинок с немного помятыми уголками обложки, и ей оказалась «Abbey Road». — Мать твою, — Фрэнк воскликнул, вынимая сразу «Morning glory» и «Nevermind», рассматривая обложку каждого до мельчайшей трещинки. — Мы послушаем их? — Я уж думал – не спросишь, — тот усмехнулся, указывая кивком головы на угол комнаты, и Фрэнк вспомнил, что там у него стоял старый проигрыватель, накрытый покрывалом от пыли. Его выбор все же пал на Дэвида Боуи, и через пару минут по комнате уже разливались начальные аккорды первой песни, а Уэй снова лежал рядом. Пальцы Фрэнка зарылись в мягкие складки покрывала, шерстяного и немного колючего, но такого теплого. Теплого, потому что в нескольких сантиметрах от него размеренно вздымалась грудь его собственного источника тепла. — Иногда хочется знать, что делал человек, когда писал эти песни, — Айеро шевелил губами, даже не надеясь получить ответ на свой вопрос от собеседника. В пыльном и пропитанным запахами воздухе становилось трудно одновременно дышать и говорить, так что каждое слово было с каким-то странным придыханием, будто парень пытался неслышно подпевать. — Потухал. Голос Джерарда пробивается сквозь ноты, умудряясь не нарушить струящееся полотно мелодии, еле-еле надрывая его. — Что ты имеешь в виду? — Потухал. Сначала очень сильно горел от какой-то уничтожающей эмоции и переживал ее в огне. А потом потухал. Писал остатки того, что чувствовал. — Разве это остатки? — Да, только остатки. Все остальное – внутри. — Но я думал… — Ты слишком много думаешь, — Уэй усмехнулся, в который раз говоря это, и продолжил довольно прокачивать головой в такт. — Со стихами так же? — Я не знаю. Айеро приподнялся на локте, глядя на спокойно закрытые глаза, глядя на руку, покоящуюся на животе, глядя на то, что довело его до этого дома. До этого вечера. — Как ты можешь не знать? — Если я что-то пишу и читаю – это не значит, что для этого есть причина. Или нет причины. Я не думаю об этом. Не умею. Айеро показалось забавным, что впервые Джерард показался перед ним уязвимым, не мог сказать ничего определенного и такого, что могло бы сбить с ног. Ощущение, что Фрэнк был привязан к нему целую вечность. — Ты рассуждаешь, как взрослый. — Это плохо? — Нет, но иногда бываешь скучным, а когда пытаешься в магазинах заговорить с людьми, выглядишь, как пятилетний беспомощный ребенок, — Айеро тихо хихикнул, пока Джерард бросил на него рассерженный взгляд. На одной из стен дома, на первом этаже, Фрэнк видел висящую картину, похоже, нарисованную Донной Уэй. Она была красивой, но странно неоднозначной, и так же Айеро видел всю их семью. Ровные линии сменяются ломаными и резкими, обрываются в неожиданных местах и меняют направления; густые мазки гуаши сменяют легкие и полупрозрачные капли акварели. Так же и Джерард – яркий и прозрачный одновременно. — Я не хочу взрослеть, ты же знаешь. Лучше вечно быть глупым и маленьким, чем взрослым и скучным. Мы же в самом цветении сейчас. Можем слушать музыку, носить ужасную одежду, делать пирсинг и прочую ерунду, и никто не будет особо удивляться. — А ты не думаешь продырявить что-нибудь? — Я похож на идиота? — Джерард поднял брови, из-под опущенных ресниц глядя на насупившегося Фрэнка. Другой бы смутился, но Уэй лишь продолжал: — Это же все нужно, чтобы выделиться из толпы и все такое, но ты упустил важную деталь… — Тебе не сдалась эта толпа, знаю-знаю, — Айеро цокнул языком и покачал головой, слыша приглушенный смех Джерарда. — Быстро схватываешь. — Ты рассказал мне об этом еще когда мы красили дом, и трудно было не запомнить. — Вот черт, ты же испортил мой дом, — Уэй вдруг улыбнулся воспоминаниям полубезумной улыбкой, а затем и вовсе рассмеялся. — Я и забыл, почему какой-то чудик все время тусуется в моей спальне. Фрэнк чуть было не задохнулся от возмущения, но удержался, чтобы не пихнуть парня в бок, отчего бы тот свалился с кровати. — Это обидно, на самом деле. — Не злись. — С чего бы это? — Я боюсь иголок, — Джерард вдруг сказал откровенным тоном, слегка поворачиваясь к Айеро. — Поэтому никогда даже не думал о пирсинге, но считаю его красивым, — он скользнул взглядом по нижней губе Айеро и снова лег обратно. — Мы цветем, Фрэнк, — он растянулся, закрывая глаза, а Фрэнк вдруг приблизился и поцеловал его в скулу, где виднелся заживающий синяк, задерживаясь на коже и вдыхая ее запах. Снова тот же – домашний, кофейно-мятный. Джерард посмотрел на него, и вся маска равнодушия тут же рухнула: он прижался к нему и зарылся носом в волосах, разлохмачивая челку и обвивая руками. Фрэнк навис над ним, тяжело дыша и положив руки по обе стороны от его головы. Фотографий на стенах было слишком много – целый калейдоскоп из изображений моментов счастья. Но оно было не на карточках – оно было здесь и сейчас, между ними. Все это отражалось в глазах Джерарда, в его сбитом дыхании и том, как он сжимал между тонких пальцев футболку на спине Айеро. Секунда сомнения – и руки Фрэнка скользнули под растянутую рубашку, ложась на выпирающие косточки бедер, пока он чувствовал, что готов расплавиться на этом месте, несмотря на то, что кожа Джерарда была холодной. Тот целовал в ответ неумело, исступленно гладил волосы Фрэнка, прикусывал губы и постанывал в приоткрытый рот. Прижимался хрупким телом, терся, ища пристанища. Руки Айеро блуждали по его спине, вырисовывая только ему понятные слова. Он хотел еще чего-то, но не мог позволить: слишком хрупким и угловатым казался Джерард, слишком наивно смотрел в глаза и зачем-то целовал в щеку. Они совсем молодые и глупые, совсем живые, и, когда кто-то, не разобрать кто, прошептал свое первое «люблю», мир взорвался на тысячу разноцветных осколков. Фрэнку казалось, что он сходит с ума – ему хотелось сесть и написать что угодно – песню, книгу или два с половиной предложения на салфетке, — но лишь для гематом Чучела, которые заживали каждый день и снова появлялись повсюду: на ключицах, на шее, на лице и на руках. И, как выяснилось, на выпирающих ребрах, когда они больше не были спрятаны под большой рубашкой. Джерард казался Фрэнку в ту минуту самой поэзией. Он впервые думал об этом так откровенно, не боясь прикусить самому себе язык от нелогичности мыслей. Наверное, именно так себя чувствуешь, когда находишь собственную вселенную в глазах кого-то другого. Даже если это всего-навсего худой парень, завернутый в кучу кофт. Даже если он вечно недоволен словами Фрэнка. Даже если он вечно с синяками и с ссадинами, но все равно высоко поднимает средний палец. Даже если он взлохмаченный и разочарованный в жизни в свои семнадцать. Даже если…