По ту сторону монитора

2014.143xx В ночь на двадцать пятое декабря, когда все прекратили ждать погожей зимы и смирились с компанией голых деревьев и жёлто-зелёной травы на Новый Год, Новокузнецк припорошило лёгкой белой вуалью. День ото дня снег прибавлялся, образуя шапки на крышах и рукава на ветках и проводах, а к тридцать первому числу можно было полноправно сказать, что зима удалась. У городских обывателей ещё с первыми кружащими по небу снежинками вступило праздничное настроение, и город преобразился за считанные дни: суетливые люди заходили по его улицам, всюду стало шумно и занято, будто наступление первого января было самым важным событием в жизни каждого. Впрочем, всеобщая хлопотня затронула и Дим: оканчивалась сессия, Карпов хвалился своей зачёткой, дохаживая последние деньки, Куплинов улаживал дела с начальством, договариваясь о работе на расстоянии. Джеса невероятно радовал ход событий: из-за того, что он в нужное время поднажал на учёбу, его отметки превосходили все похвалы. Даже за те предметы, которые давались ему сложно в прошлом, на этот раз была выставлена хорошая оценка. Он был счастлив. Шумиха и массовое столпотворение действовали на них по-разному. Парень, с роду не терпящий повышенной концентрации людей в одном месте, выходил на улицу с видимым недовольством, предпочитал не контактировать с людьми по мере возможности и опрометью смывался домой после долгого дня, не внимая приглашениям посидеть в столовой, обговорить Новый Год или организовать празднование в институте. Куплинов, и без того большую часть времени проводящий в квартире Димы, считал выход «в свет» своеобразным развлечением. За неделю, что он провёл у парня, ему удалось обжить его «нору» с заметными следами на это: постепенно рассасывался бардак на рабочем месте, посуда — Диме было нечего делать — к приходу студента-мученика волшебным образом оказывалась чистой, холодильник прекратил пустовать. Будни приобретали странное предвкушение совместных посиделок и разговоров, нередко оканчивающихся сексом. Приближение праздника ощущалось поджилками. Начиная от вывесок, содержания полок магазинов и украшенных окон соседних домов, и заканчивая бесконечной болтовнёй людей о планах на тридцать первое, всё пропиталось атмосферой ожидания. Не долго раздумывая, они оба сошлись на том, что в суетливом городе не останутся. Днём X было выбрано последнее число декабря.

- А ты её не разобьёшь? — Да ты что, за рулём буду не я. Можешь поверить мне, она будет в надёжных руках! — Ну, я даже не знаю… — А кто тебе списывать всегда давал? Кто помогал готовиться? В конце концов, Лёнь, мы что, не друзья? — Если что-то случится, пеняй на себя. — Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо!!! — Отвали, Карпов!

Да, он одолжил у своего друга, Лёньки Калашникова, машину. Машину довольно классную, подержанную, правда, но это роли не играет. Старенький, красный Шевроле Авео, Сидан. Здоровская штука, ничего не скажешь: потрёпанные сидения, пропахшие машинной жидкостью, прыгающая на неровностях дороги подвеска-футбольный-мячик у лобового стекла. Сам Лёня никуда не собирался, так что машина стояла бы без дела, а так… Дима лыбился, посматривая на ключи в своей руке. Есть! Они собрали что-то вроде походного рюкзака: взяли одеяла, еды, термос, запаслись парой тёплых вещей и в половине восьмого вечера рванули прочь из города, нисколько не скрывая, как рады подобному повороту дел. Будучи поактивнее Карпова, пуще всего о поездке тараторил Куплинов, заливая про природу и свежий, не пронизанный бензином воздух. — У тебя точно есть права? Мужчина странновато поднял уголок губ и продолжил смотреть на дорогу. — Дим? — настоял Джес. — Есть-то они есть, — уверил Дима, и во взгляде его появилась ехидность, — просроченные. Парень встретил затылок с подголовником и клокочаще зарычал. — Твою мать, а вдруг нас остановят? — С каких пор мы боимся закона? — вконец обнаглев, по мнению Димы, спросил Куплинов. — Ой, да иди ты! — вопреки расползающейся улыбке, бросил юноша и до самого носа закрылся курткой. — Скоро будет поворот, — пробубнел он примирённо. Дима чертовски здорово выглядит: одна рука плотно обхватывает руль, вторая покоится у виска, и он изредка трогает ею губы, глаза сконцентрированы. Он так и источает серьёзность и уверенность. Карпов отвёл взгляд: от греха подальше. Асфальт проходится под корпусом Шевроле с негромким шуршанием шин, лес, странный и глубокий, мимо. Спокойно и тягуче? Определённо то, чего он ожидал от перехода к новому, неизвестно, какому году. Он всецело заебался от круговорота вещей, произошедших одним вихрем, и награждать его суматошным празднованием под пьяные выкрики соседей было бы жестокостью. Ему осточертела скорость, с которой носятся люди вокруг него, осточертели шум и внимание. Просто отдохнуть, неважно, где, главное — с ним. — Что притих? — приглушённо произнёс мужчина. — А, да ничего. Хорошо, что съебались, — Дима приложил пальцы ко рту, делая вид, что наблюдает за маршрутом. — Мгм… — неопределённо промычал Куплинов. Магнитола ловит какое-то радио, и оно уже на протяжении часа негромко бубнит на заднем плане. Мелкие пушистые снежинки несутся ветром по дороге и собираются в белые разводы, такие белые, что сама дорога кажется чёрной-чёрной. По её окраинам, высясь далеко в небо, выросли сосны. Джес вгляделся в просветы между их крепкими, но тонкими стволами: пугающе темно. Он был здесь однажды, довольно давно, и запомнил лес огромным, неизведанным и манящим. Заросшие снегом обочины, навевающие криповые мысли деревья, полутишина, молчание наводили на него те воспоминания. Почему он выбрал именно его? Потому что здесь тихо, лес будто готов слушать, но не мешать, принимать их такими, какие они есть. Парень понимал, что где-то ему, да и Диме, понадобится собраться с умом и ещё раз, как бы бессмысленно это не было, поговорить о Маунт-Мэссив, обо всём, что им пришлось пережить. Он чувствовал себя счастливым, конечно. Словно ему отрезали обе руки, а потом магическим образом вернули обратно. Однако не разобраться в произошедшем, не побеседовав в нужном ключе с попавшим в ту же ситуацию человеком, не попытаться узнать правду — неправильно, оно сожрёт его. Джес и так в одиночку просмотрел, что только можно, в надежде уцепиться за разгадку: проанализировал списки психиатрических больниц, изучил историю создания игры, обошёл различные сайты, где тем или иным образом упоминалась псих-лечебница, но в итоге все его поиски окончились несуразицей, элементы которой расходились по сути. К его изумлению, Дима и вовсе не собирался говорить с ним на этот счёт. Списав всё на мистику и ничего не пояснив, он больше и словом по своей воле не обмолвился ни о Меркоф, ни о Вернике, ни о Маунт-Мэссив в целом. Точно был на полпути к тому, чтобы окончательно забыть психушку. Но юноша знал: Дима не забывал больницу. Они просыпались от кошмаров в разное время. Наверное, это хорошо, потому как встреться они друг с другом посреди ночи в подобном состоянии, и случилось бы что-то неприятное, будто они на время превращались в сконцентрированных на личном пространстве ежей. Сквозь сон Карпов мог расслышать, как мужчина встаёт с постели — узкой для двоих, как ни крути, — и неровными шагами доходит до коридора, где старается перевести дыхание и уверить себя, что всё в порядке. Во время сессии, когда он приходил спать позднее двух, он слышал негромкое бормотание со стороны уже спящего Куплинова. Разбираться в его словах Джес не хотел и, соответственно, не разбирался. Он знал, о чём может бормотать Дима. У разных лесов разная энергетика. Джесу было бы сложно объяснить, что это такое: приходишь куда-то, и понимаешь, хочется тебе тут оставаться или нет, что ты ощущаешь от этого места, приятно тебе или появляется желание сбежать, угнетает оно тебя или затягивает, мешает или ненавязчиво успокаивает. Лес, что окружал их, был гостеприимен и миролюбив, пусть на вид достаточно мрачен, насуплен. В этом лесу нет охотников, не слышны крики птиц. Здесь жутко тихо. И Джесу такое положение дел жутко нравится. — Так странно я не отмечал новых годов с года, этак, две тысячи первого… — вдруг проговорил Дмитрий. Парень вопросительно повернул к нему голову. — Помню, у меня тогда была середина первого курса, и мы с пацанами дичайше устали от количества информации, сбагриваемой на нас преподами. Мы взяли и что есть мочи погнали за город, едва наступило утро тридцать первого… — Какое совпадение. — Не говори. Мы нажрались в хлам… Ну, понимаешь, студенты, ничего не взять. Однако это был охуенный Новый Год. Парень, улыбаясь, покачал головой. Сколько ещё интересных историй осталось у Кулинова в запасе? Тёмные тени с улицы пробирались в машину. У Джеса чесался язык заговорить о чём-нибудь, но выбрать одну из множества теснящихся друг с другом тем он не мог. Примерно через минут десять он вновь повернулся на Диму: к его профилю, подсвеченному фарами и спидометром. Текли новые шестьдесят… — Скоро съезжать. Там тропинка, и оттуда пройдём на открытое место. Он был точно в трансе: мягкий поворот, деревья повернулись в ином ракурсе, куда выше и завораживающе, руки мужчины перехватили руль увереннее. Дима следил за происходящим со стороны: вот знакомая дорожка, даже не промятая шинами, наползающие один на другой сугробы, тонущие в сумерках. Он глянул на крошечные электронные часы у лобового стекла — 21:16. Так невообразимо и волшебно. И темно. И небо куполом… — У меня плохие ассоциации возникают. Карпов закусил губу. Да, он прекрасно понимает его. Зачем создавать иллюзии, будто глубоко-синее небо не наводит определённых воспоминаний. Но… это правильно. — До двенадцати ещё порядком четырёх часов, — продолжил Куплинов, по возможности объезжая провалы в дороге и ища глазами, где можно было бы остановиться. Дима кивнул. Медленно скользнув рукой к замку, он отстегнулся и принагнулся, чтобы надеть куртку. Здесь лес огибал выход в огромное, бесконечное, казалось бы, поле, накрытое снежным покрывалом. С правого боку, вдалеке, виднелся удлинённый, заросший кустами и деревьями холм, на вершине которого стояли… дома. Куплинов немало удивился увиденному и обернулся спросить, что там, на холме, но Джес опередил его. — А вон там деревня. Никогда в ней не был… - он, выпуская пар, вдруг коротко посмеялся. — Я упрашивал отца пойти туда как-нибудь. Один раз почти дошли, но было поздно, и пришлось возвращаться ни с чем. Мужчина был впечатлён. Всем: нереальностью их присутствия здесь, заснеженными шапками сосен, морозным запахом снега, Димой. Его сердце колотилось громко и гулко, в голове поразительно звенело: он не знал, что говорить и как это вообще делается. Поэтому он лишь судорожно вдыхал и выдыхал, наполняясь магическим действием этого места, его умиротворённостью, уединением. Головокружительные просторы. Эфемерность. Снег заскрипел от чьих-то шагов позади. Он обернулся: Дима подходил к нему, так же загипнотизировано обводя глазами всё, что возможно было обвести глазами, и открытым ртом втягивая волшебный холод. И грудь разрывает, и горячий пар растворяется в безграничном пространстве… И недолго захмелеть от свежего соснового духа. Нет, это не похоже на горы Мэссив. Это не вызывает страха — лишь благоговение. Это не стискивает, не злорадствует, не вызывает предчувствия несчастья. Только тихо принимает, позволяет стать частью себя. Прощает, что бы ты не сделал. — Ну как тебе? — прошептал, не смея нарушать магии момента, Джес, косясь на Диму. — Ты сделал мой день, — просто ответил тот. — Это превосходит даже мою студенческую пьянку. Карпов незамедлительно пихнул его в бок. В конце концов, пусть хоть раз без шуток обойдётся. Почти верится, что летать — так же реально, как и ходить. Тридцать, тридцать один, тридцать два… бегут, падают снегом на землю. Неостановимое ощущение накатывающего Нового. И не года. Никаких клише. Новое глядит на них с неба, из-за облаков, даёт вдыхать его, чувствовать, впитывать. Юноша, абсолютно абстрагируясь, опускает глаза. «Да, Макс. Именно этого мне не хватало.» На небе ни единой звезды, но это не важно — дома, в теперь их с Димой квартире, лежит смятый рисунок, об авторе которого мужчина охотно поведал. И едва увидев его, Джес понял: это тот самый знак, что он просил: детской рукой были выведены пятиконечные звёзды, заключённые в кольца круги-планеты, фон был заштрихован карандашами разных цветов, от фиолетового до тёмно-синего и розового. «Я счастлив за нас.» Сколько утекло с того времени, как он засыпал в одиночестве? Сколько часов — страшно сосчитать — он мог думать о своей никчёмности и потерянности? И ведь не знал наверняка, что когда-нибудь всё изменится. Терял минуты, часы, дни, недели, не в силах знать, что нужное — под носом. Стоит лишь набрать правильные слова на клавиатуре, и… Мороз по коже, руки немеют от снега и согреваются в чужих ладонях. Смех — снежок практически попадает в цель. Дыхание хрипнет. Громкий хлопок выпущенной на волю пробки в полной тишине. Передавая друг другу, прямо из горлышка, — а оно шипит и колется по искусанным губам. Из улыбки в улыбку передавать сизый дым — он курит, а он нет, но это не имеет значения. Вдыхая до дна лёгких, восполнять года тихим смехом, утопать в высоте ночного неба, а после перебираться в тёплую машину, где знать точное время и проговаривать оставшиеся мгновения до такого глупого, выдуманного, но не менее странного перехода. Лес? Ночь? Первое января? Где-то сейчас бьют часы на площади… А они — в машине. На заднем сидении. И всё фиолетово, если оно за пределами их пространства. Первая минута января? Кристально чистое «Новое» вступило в права? Забираться под куртку, дышать из носа в нос. Вторая минута? Куда летит время? Что это? Снег начался, опадает на капот и крышу, заметает их следы с поля? Обнимать его лицо пальцами, держа на расстоянии, чтобы рассмотреть получше в свете встроенной лампочки. И как действительно мало нужно человеку для счастья… Третья. Или ощущать, как наполняется сосущая пустота внутри. Четвёртая… Забывать о своём намерении поговорить о прошлом — смысл? От разговора его не изменить, да и… не хочется. Пятая. Слышать. Видеть. Чувствовать. Шестая и седьмая, а за ними и восьмая с десятой, и так — до бесконечности. Дополнять друг друга, боясь представить, сколько они не знают о себе самих. И задаваться вопросом — лишь одним, ведь остальные отходят на задний план. Отвечать себе то ли с грустной усмешкой, то ли всерьёз. Потому что ничего бы не было, не окажись они там — по ту сторону монитора.