По ту сторону монитора

Он схватился за простынь, просыпаясь, и ужас встал поперёк трахеи. Он, не соображая, скованный объятиями темноты, уставился в пространство перед собой, не спеша разжимать пальцы. В сонных глазах стояли меркнущие картинки из сна. Лёгкие справлялись с трудом. Парень медленно улёгся на бок, натянул одеяло до подбородка и смежил веки. Проморгался. Несильно, но это помогло. Круглые сутки он был в квартире один. Круглые сутки предоставленный себе, хрипнущий от молчания и сходящий с ума по-тихому. У него были выходные. У него, но не у Куплинова. Дима ещё в пятницу сказал, что ни в субботу, ни в воскресение его не будет в Сети, при том причины не объяснил. Он бросил его. Так думал парень, одинокой куклой выходя из библиотеки в вечер пятницы. Раньше конец недели сулил радость и умиротворённую негу, но теперь у него возникало желание скорее раствориться в уходящей духоте лестничного пролёта, нежели приходить домой. Учащиеся покидали здание университета. Вместе с ними и он. А такое бывает: ты просыпаешься, но продолжаешь ощущать то, что было во сне. Дима перевернулся на спину, вжал затылок в подушку, однако в следующий момент оставил кровать в одиночестве, уносясь в пустую кухню за стаканом ледяной воды, — освежиться и проснуться окончательно. Горячий липкий лоб соприкоснулся с холодной ладонью правой руки. Ночь за ночь ему снится одно и то же, каждый раз, смыкая глаза, он держится за него именно правой рукой. Держится даже тогда, когда тот уже не жив, держится даже тогда, когда от него только рука и осталась. Его сны были схожи: начинались спокойно, равномерно, ласково, и внезапно прерывались будто бы резким срывом связок, жутким криком боли и безумия, после чего наставало время кошмара. Он толкался о стены, выбивая из них пыль, словно угодившее в ловушку насекомое, кричал, падал на пол и вновь поднимался. Отовсюду на него смотрели невидимые глаза, отовсюду слышался изнывающий вопль. Он заселялся в его голове, пробирал до холодных капель по вискам, до слёз и собственных криков. Больше него Дима боялся не проснуться. — Господи, — пробормотал Карпов в стеклянную кайму и сделал спешный глоток. Тени сгущались в четырёх углах, ложились пугающими силуэтами на потолок. Приглушённый свет настольной лампы разбавлял черноту с подоконника. Надо просто дожить до утра. Сохранить свою душу этой ночью. «Я, наверняка, раздражаю кого-нибудь, » — с этими мыслями он отошёл от стола и щёлкнул выключателем. Кухня погрузилась в чёрный. Он очнулся в половине первого: разбитый, опустевший, злой. Он всё чаще вспоминал Макса, его слова и глаза, которые порой были такими сосредоточенными. И такими бездумными после удара. Дима поджимал теплеющие губы. Он должен быть тихим и смиренным. Всё в прошлом, ничего не вернёшь слезами и мольбами, какими бы яростными они не были. И тем более, если Макс может видеть его, навряд ли ему будет спокойно смотреть на то, как он издевается над собой. — Я не плачу, — вопреки влажнеющим белкам, шепнул парень и снова пригубил к кружке. Когда-нибудь кофе убьёт его, в таких-то количествах. Никогда он не употреблял кофеин так много, как в последние две недели. Макс был вовсе не первым, в кого он так влюбился, были и другие, но они — родом из детства, где даже от обменивания игрушками что-то зависело. Он влюблялся каждый новый месяц в нового человека, любвеобильным был слишком. Воспитатель в детском саду, соседка по шкафчику, какая-то девочка с косами, которую он встретил на улице, дочь маминой подруги — список можно продолжать и продолжать. Однако самым странным из перечисленных был воспитатель. Он действительно, с присущей ребёнку искренностью, влюбился в молодого парня, пришедшего подзаработать в их группу, и, естественно не ведая о возможных неприятных последствиях, пытался выразить свою любовь, как мог. Несчастный, к счастью, лишь вымученно улыбался в ответ на его лепетание и приставучесть. Макс был своеобразным проблеском в бесконечных одинаковых днях. Стоило ему, кривя угол рта, потрепать его по спине, как проблемы превращались в пустышки, а на душе образовывалась крепкая, всепоглощающая умиротворённость. Макс был сильным. Он мог с лёгкостью угадать, о чём заговорить и куда перевести тему, прятать свои переживания, вынуждать поверить в лучшее. Мечтатель. Он был тёплым и уютным, и мир был для него его норой. Он был человеком света. И это вызывало в Диме стыд и ненависть к себе за собственную зашоренность и неприязнь к мирозданию. — Прости, — он сказал это прежде, чем вообще понял, что говорит в пустоту, однако, помедлив, продолжил. — Я очень надеюсь, что ты слышишь меня. Вслушавшись в тихое гудение со стороны холодильника, юноша обвёл глазами стены и висящие там да сям полки. Глупо вышло. Он опять отхлебнул кофе. — Ты говорил, что хотел бы попасть в другие миры, посмотреть на звёзды, узнать их… И я верю, они красивые, — парень невидяще перевёл взгляд на свои пальца, удерживающие кружку, — я верю, ты там. Дай мне знак. Часы тикали с той же размеренностью. Морозилка гудела. — Только пожалуйста, не говори со мной. Я не выдержу, если услышу твой голос. Сейчас чересчур многое напоминает тебя. Квартира молчала, погружённая в полусон. И плакать стараешься тихо-тихо, беззвучно, будто бы тебя и нет. И содрогаешься, прижимаясь к коленям в попытке сжаться в точку и исчезнуть в небытие. Ему было хуже и хуже, гадость сжирала его изнутри, плюясь желчью, и ехидничала, растягивая удовольствие. Он словно сам не свой стал. Куда делась его уверенность и пофигистичность? Беззвучно не получалось. Ему хотелось рвать и метать, терять голос, глуша подушку криком, куда-то, блядь, деться, потеряться, как укатившаяся под комод брошка. Идут часы и дни, летят недели и года, и всегда повторяет свои обороты единственный круг. Весну сменяет лето, его — осень, потом наступают морозы, зима, а затем всё возвращается к началу — весне. Голые деревья во дворе, лужи растаявшего снега, пожухлая, но не потерявшая зеленцы трава — потрясающий декабрь маячит впереди. Новокузнецк был и остаётся таким уже несколько лет, смирный и потерянный в названиях крупных городов, но Дима находит в нём некую прелесть. Будто он отделён от всеобщей суеты, неинтересный для туристов и вечно тихий, и греет в себе абсолютное бездействие. Дима пристроился у окна, смотря на улицу: серенькую, с детской площадкой и негромкими огоньками в доме напротив. Он осторожно вслушивался в тишину. И слышал. Темноволосый мужчина, преодолев несколько рядов седушек по узкому и забитому людьми проходу, наконец влез к своему месту — дальний ряд, у крыла, рядом с иллюминатором. Стоял шум и мельтешение, откуда-то плакали дети, и родители успокаивали их, на свой лад бурча неразборчивые милости. Дима устало опрокинулся в сидение. Стандартный обряд вот-вот начнётся: придёт вежливая девушка в форме, посветит улыбкой и просвятит неопытных, что делать в экстренной ситуации и так далее. Скучно. Он ткнулся щетинистым подбородком в воротник куртки и закрыл глаза, поудобнее устраивая на ногах багаж, легко вместившийся в ручную поклажу. Кроме того, он не хотел смотреть на посадочную площадку за стеклом. Улетает подальше от Оренбурга. Такое странное, неожиданное и спешное решение он принял спустя две недели. — Молодой человек… Дима открыл глаза и, едва повернувшись, вздрогнул, на миг почувствовав, как в венах леденеет кровь. Огромная, просто огромная фигура стояла прямо через сидение от него, мешая протискиваться остальным. Массивная рука вдавилась в мягкое естество подголовника. — Вы в порядке? — опешил грузный мужчина лет сорока семи, увидев, как побледнел и в момент отошёл Куплинов. Тот вяленько кивнул, тотчас выдавливая подобие вежливости. Страх, вдаривший в мозг, постепенно отступал, и он почувствовал себя глупо. — Видите ли… Эм… — обладатель внушительной массы глянул куда-то в сторону и вниз. — Вы не будете против, если с Вами посидит мой племянник? Не могу посадить его к жене, она боится летать и… — Да, конечно, не вопрос, — негромко согласился Дима, переводя взгляд туда же, на ребёнка. Тёмные волосы, худенькое телосложение и то, как он оглядывал его, совсем не походило на дядю. Мальчику было лет восемь. Он скривил угол рта, поздоровался и быстро занял место рядом с Куплиновым, оставляя небольшой рюкзак в ногах. Мужчина, ещё раз пять поблагодарив Диму, помог ему пристегнуться и ушёл куда-то в конец самолёта. — Ты не боишься лететь? — решил Дима проявить интерес. Неловкое молчание с ребёнком всегда напрягало его. — Неа. Они взглянули друг на друга. Самолёт тронулся, разворачиваясь, и в груди Димы еле ощутимо затрепетало. Никуда не деться от понимания, что все они будут лететь на громадной высоте, завися лишь от пилотов. — Молодец, — улыбнулся Куплинов и, отведя глаза, уставился в сидушку напротив. Улыбка пропала в ту же секунду. Неделя прошла за активным продвижением плана, вспыхнувшего в его голове идеей, в жизнь. Он чувствовал себя мерзким мудаком и неблагодарным ублюдком, но отчасти понимал, что предложил Юле другой вариант. Но она убеждала, что он устал и не осознает, что мелет. Она не захотела расстаться с ним. С понедельника по пятницу он жил жизнью истинного гада. Уходя на работу, он оставлял девушку без прощания и элементарного «доброго утра». Приходя домой, его моментально несло в комнату, где он закрывался и на протяжении всего вечера отказывался ужинать. Он просил не заходить по возможности, а если девушка и начинала расспрашивать его, он отвечал, что занят и хронически недосыпает. День изо дня. Сработало. То ли Юля поняла, что у него действительно что-то происходит, то ли её самолюбие было чрезмерно задето, но в один прекрасный вечер она спокойно промыла ему мозги, не забывая намекать, какой из него отвратный парень, пару раз глубоко вздохнула, три — сказала, что без труда найдёт того, кто будет её понимать, и один — что «удачи ему в дальнейшем гниении». Выслушав весь фарс с мирным видом, он лишь попрощался, тем самым говоря, что сходятся они на одном и том же. На утро Юли и след простыл. Он остался наедине с собой. Сгнивать от мыслей. — Возьми, — его потрепали по руке. Дима, поворачиваясь, увидал, что маленькая ладонь протягивает ему конфету в синей обёртке. — А ты знаешь, что если не взять конфету, то голова может лопнуть? — восторженно спросил мальчик, только Дима успел принять предложенное. — Кто тебе такое сказал? — он сдерживал ухмылку. — Дядя Саша. Молча посасывая конфету, он кратко улыбнулся и вновь обратился к окну, за которым неторопливо мелькали грузовики для багажа и аэропортские работники. Самолёт разгонялся, по нему уже шла мелкая дрожь. И Дима смотрел, как проносится всё за стеклом, глотал реальность большими порциями, прогоняя мысли. Он утрамбует дыру чем-нибудь мягким, и больше не будет больно. Махина набирала скорость, сердце в груди билось в горле и пульсировало в запястья, в ушах время от времени закладывало. Он точно знал, куда и зачем летит. Он верил, верил, верил. — Как тебя зовут? — Дима. А тебя? — Женя. — Дима! — Да? — Посмотри, посмотри! — Красиво… — Угу… А ты бы хотел уметь летать? — Нет, меня бы взяли на опыты. — А я бы хотел. Хорошо! Прячешься себе в облаках, на звёзды смотришь, и можно думать долго. — Тебе не разрешают думать на земле? — Не люблю думать о математике. — Я лечу к родителям, — сообщил Женя спустя час полёта и на мгновение отвлёкся от рисования. — А ты куда летишь? Дима скользнул взглядом по альбомному листу, однако мальчик приметил его любопытсво и быстро закрыл рисунок руками. Мужчина не спешил с ответом, предпочитая разглядывать раскиданные по откидному столику фломастеры. — К человеку, который очень важен мне, — наконец произнёс он. Мальчик внимательно посмотрел на него серьёзными зелёными глазами, и его взгляд вынудил что-то внутри Димы замереть в ожидании слов. — Не бросай его, — вдруг прямо сказал Женя. Казалось, стихли звуки голосов и людского копошения, и всё сосредоточилось на невероятно по-взрослому преобразившимся лице мальчика. — Да, — тихо сказал Куплинов. И всё вернулось. Мальчик кивнул и улыбнулся, а после снова наклонился к бумаге, выбрав жёлтый маркер. Он ощущал себя пешкой в необъятном пространстве шахматной доски, волшебно причастным к крылатой машине, рассекающей холодящий воздух сильным корпусом. Рядом с окошком становилось прохладно, и он зябко прятал пальцы в складках куртки. Мальчик был поглощён своим занятием и ничего вокруг не видел, не слышал и ни на что не реагировал. Дима украдкой косился на него. От ребёнка веяло странной взрослостью, кристальным сознанием, бесконечным вдохновением. Он мог лишь молчать, думая, какие секреты хранит Женя в своём альбоме и голове. Время полёта подходило к концу. Примерно через пятнадцать минут самолёт пойдёт на посадку. Дима едва ли не прилип лицом к иллюминатору: огни приближающегося города выглядели завораживающе, притягивающе, яркими точками вырывая из чёрной туши вечера крошечные дома и постройки, дороги и пустые площадки. Это был Новокузнецк, и здесь жил Дима Карпов. Двух этих фактов хватало, чтобы у него перехватывало дыхание и отключался рассудок. Он его даже не предупредил о своём приезде. Он при нём и намёком не обронился, подумывая сделать сюрприз. И сейчас это казалось неимоверно детской задумкой. Он не имел ни единого понятия, на какой улице и в каком районе находится его мальчик. Представить не мог, как доберётся до туда, как узнает, как скажет ему, что уехал. Его заставляли краснеть сцены, всплывающие в медленно просыпающемся мозгу. Сцены того, как он мог бы встретиться с Димой. Его уши пылали, неуравновешенное постукивание по подлокотнику терялось в общем шуме. Он часто сглатывал, шевеля кадыком, и напрягал мыслительные процессы на максимум. Боже… У него нет его телефона. Ни мобильного, ни домашнего. Неизвестно, сколько ему придётся сидеть в зале ожидания. Но чёрт, ему так плевать. И пусть волнение творило что-то непонятное с его координацией и целостным осознанием окружающего мира, он верил, верил, что всё будет хорошо. Шасси зашелестело по асфальту, едва касаясь его. Дима зажмурился. Он сидел в зале ожидания, на одном из стульев, что были скреплены меж собой, и, кусая губу, копался в сотовом. Неуверенными пальцами сжимая его корпус, он сбивался, заходя в настройки, и вместо Wi-Fi включал то Bluetooth, то GPS. Аэропортской роутер доброжелательно позволил ему, уставшему и взбалмошному, зайти во Вконтакте и открыть страницу парня. И на момент он замер. Карпов не был онлайн, а даже если бы и был, то вряд ли увидел бы его сообщение. Чётко осязаемая боль ударила его по черепу. Мозг запульсировал от напряжения и себяненависничества. Надо было думать, прежде чем делать. А он повёл себя по меньшей мере, как инфантильный. Дима нажал кнопку блокировки и прижался переносицей к краешку мобильника. Вдохнул и выдохнул. Вокруг ходили люди, стоял непрекратимый гундёж и движение, и он был одним из осевших передохнуть людей, так же уставившихся в телефоны или книжки. Был поздний час, но, как это бывает, аэровокзал жил и звучал. Оторвавшись от мобильного, мужчина посмотрел на людей. Они были такими неважными, такими отдалёнными и чужими, а ему было немыслимо всё равно на то, куда они спешат и зачем, на их настроение, слова, действия и планы. Глаза медленно застилал лёгкий слой влаги. — Дима! Ди-има-а! Куплинов вздёрнул склонённую голову. К нему, широко улыбаясь, бежал Женя, вытаскивая что-то из рюкзака и выглядя необъяснимо счастливым. Неподалёку стояли и дядя с тётей, но они были увлечены каким-то обсуждением, потому не видя и особо не слыша, к кому побежал их племянник. А тем временем мальчик едва не налетел на него: затормозил у самого стула и ловко приземлился на соседний, лопоча и шурша… своим альбомом. — Привет, — Дима правда постарался улыбнуться, однако углы его губ дрожали. — Хорошо, что ты не ушёл! — излучающие энергию глаза Жени смотрели на него по-настоящему радостно. Он, пытаясь делать это аккуратно, выдёргивал лист из альбома. — Судя по всему, я ещё долго буду тут сидеть, — невесело всё-таки улыбнулся мужчина и в следующую секунду недоуменно глянул на руки ребёнка. — Что ты… Ты хочешь отдать мне рисунок? — Ага, — не отвлекаясь, кивнул Женя. — Я закончил его только минут десять назад. Он с победным «ух!» выдернул его, сложил пополам и протянул Диме, принявшему неожиданный подарок с осторожностью и попытками понять. — Спасибо! - он спохватился и неловко похлопал парнишу по плечу. — А почему ты здесь один? Где тот человек? — живо спросил мальчишка, заталкивая широкий альбом обратно. — Я… очень глупо поступил. Он не знает, что я тут, и я не могу сообщить ему об этом. Дурак, — последнее Куплинов пробубнел почти неслышно. Потрепав пальцами край бумаги, он было хотел развернуть рисунок, но что-то не позволило ему этого сделать, и он так и оставил его греться в руке. Мальчик перевёл взгляд с рюкзака, куда он только что пихнул альбом, обратно на Диму. Тот молча сидел, опершись о свободную руку лбом, и массировал место между бровями, как будто от этого уймётся его головная боль. — Мне жаль, — произнёс Женя и задумался. Похоже, его не интересовало, что тётя и дядя могут ждать или искать его. Туда-сюда, нескончаемым потоком сновали разные люди. Катились колёсики чемоданов по гладкому полу. Мелькали светом табло и отсвечивающие поверхности стен. Женя притих. Дима неловко потирал рисунок, прощупывая его и, кажется, пытаясь увидеть нарисованное ментально. Незнакомый город и десятки лиц… — Ты бы мог позвонить ему по таксофону, — внезапно подал голос Женя. — Я тут часто бываю, могу показать, где он. — У меня нет его номера телефона, — приглушённо сказал Куплинов. — Так узнай, — удивился мальчик. Мужчина поднял взгляд. Зелёные глаза смотрели с побуждением и даже упрёком. Он открыл рот, чтобы объяснить, но вдруг раздался оклик и Женя моментально обернулся на него. — Мне пора, — бросил он, поднимаясь. — И… Таксофон находится сразу за поворотом, — детская рука указала в нужном направлении и скрылась в кармане мешковатой худи. — Пока. — Пока, — произнёс Куплинов. — Спасибо… Дима провожал его взглядом, пока худая фигурка не исчезла в толпе. И тогда ему показалось, что он опустел до самого дна. Легко сказать: «узнай». Он нажал логотип Skype. Это — последняя надежда, как раз та, на которую он открестился перед заказом билета (не думающий, ошалевший, положившийся на волю случая!) и на которую уповал в полёте. Лишь бы «в сети», лишь бы «в сети» … Нет. Нет. Нет. Нет. «Не в сети». Идиот! Дима 20:08 Дима, это важно 20:08 Пожалуйста 20:08 Ответь 20:08 Умоляю 20:08 Ответь! 20:08 «Когда-нибудь зайдёт, — успокаивал он себя. — Я могу подождать, все вещи со мной и деньги в кошельке имеются. Просто подождать…» «Вот и сиди здесь до утра! Так тебе и надо!» Он выкинул себя на улицу собакой. Кто не рискует — тот не победит. Он часто делал что-то невпопад и не обдумав как следует — импульсивный, открытый, решимый. Всё будет, и всё будет хорошо. Надежда. Удача. Терпение. Дим, я в Спиченково. Сижу в зале. 20:10 Пожалуйста, дай мне свой мобильный телефон, я объясню. 20:10 На этом его возможности исчерпывают себя. На всякий случай он заходит обратно в ВК, набирает ему и там. Мало ли. И на этом всё точно заканчивается, остаётся лишь ждать, ждать и ещё раз ждать уведомления об ответе, коротая время незнамо чем. Диму потряхивало, как потряхивает перед завершающим «бом, бом» часов на площади перед наступлением первого января, как за секунду по прыжка в воду с моста. Он не знал, чего ожидать. Набрал грудь воздуха и выдохнул, расслабленно, устало откидываясь назад, к жёсткой спинке, укладывая руки, зажавшие телефон и лист, на сумку. Он вспоминал, когда он вообще так сходил с ума. Мысли неслись оголтелой стаей, и ни одну не удавалось схватить за хвост. Он вспоминал все свои отношения. Друзей, девушек. Конечно, за ребят с института и работы он многое мог бы сделать, многим пожертвовать, он ценил их и любил по-своему. Девушек… «Любил, потому что надо.» Куплинов обвёл невидящим взглядом пространство. Да, он встречался со множеством из них. Некоторых помнил смутно, некоторых — ярче, но так, чтобы отчётливо, до дрожи, вспоминать моменты с какой-либо из них он… не хотел? Дима любил их. Они нравились ему эстетически, физически и духовно иногда. Но заставлять его становиться сумасшедшим, думать о какой-нибудь из них неотрывно, до волнительного сердцебиения и твёрдости в паху не выходило ни у одной. Может, он был глупее? Выбирал не тех? Впервые он предложил девушке встречаться, когда нужно было выбрать пару на выпускной. Его одноклассники к тому времени уже расхаживали по свиданиям, чем выпячивались наперебой. Он не торопился. Но ему пришлось, и, как итог, он прообщался с избранницей полгода после злосчастного вечера, скверно расставшись. Настолько скверно, что следующие месяца получал звонки от разных людей, обращающихся к нему за услугами «мальчика на час». Отрыв это в своей памяти, Дима ухмыльнулся, пытаясь сосчитать, сколько таких он получил. Не самое счастливое воспоминание о первых отношениях. Но потом всё было нормально…? Со второй он не смог найти общего языка. С третьей расстался, потому что «влюбился» в четвёртую, оказавшуюся при парне. Пятая навязалась ему сама, да и помогала с учёбой, так что он мягко воспользовался этим. А шестая… С шестой он порвал из-за него. «Я дурак, который влюбился в друга! Долбанный педик, ублюдок…» Дима тоже не понимал себя? Он, встречаясь раньше с Максом, опровергал свои эмоции? Или тогда он сказал это только потому, что на месте его друга стоял Куплинов? «Я же мужчина, тебя разве не смущает сей факт?» Он… проверял его? Сомневался, сможет ли он принять свои чувства и не поддаться прошлым предрассудкам? «Люблю тебя. Я люблю тебя, прости.» «Прости, что ввязываю тебя в ЛГБТ? — докончил про себя мужчина, мысленно обращаясь к проступающему перед глазами образу летсплейщика. — Ты идиот, Дима, идиот…» И он сам был слаб, чтобы сказать ему «идиот» в нужный момент. Диму Карпова можно было назвать идиотом за ряд слов и поступков. Первое — Куплинов нашёл ему оправдание — его враньё. «Моя девушка живёт в Москве» — заявил ему парень, когда они сидели на полуобвалившемся полу над тюрьмой. Но девушки у него не было. Он придумал её. Придумал с целью казаться в глазах мужчины правильным. Второе — его несмелость, которой, однако, Дима тоже нашёл повод — в своих видео он чересчур противился геев, и юноша знал это. Третье — его самоотверженность. Куплинов сжал зубы. «Он не выдержит нас двоих, а я не хочу, чтобы и тебя убили.» «Что смотришь? Иди давай, зачем тебе с обузой таскаться? Хотя, знаешь, мог бы прикончить, а не смываться, как крыса с корабля! Просто, блядь, убил бы ножом Глускина, и дело с концом!» «Дима, ты первый.» «Прости, но я должен сам. Если что-то изменится, если я не смогу убить его… Беги.» Его восприятие себя. «Вот только не надо сопли разводить. Я и так понимаю, как тебе неудобно нести на себе ответственность за двоих, и в первую очередь — за себя. Здесь невозможно выживать, зная, что у тебя под рукой мальчишка со сплошными проблемами.» «Прости, что позвал тебя играть в это. Прости, что скинул тебе ссылку на мод… Пожалуйста, прости, прости…» Или он такой, когда под подбородком нет микрофона? Когда он наедине с ним? От мобильного — ни отклика, ни звоночка. Дима, с трудом подчиняя собственное тело себе, встал со стула и направился к автомату с кофе. Взял тонкостеночный стаканчик и наполнил его кипятком. Подушечки пальцев закололо от горячего. Какой была его жизнь последний год, с появлением канала? Во время института — долгих, запутавшихся друг в друге дней бесконечных заданий и программ — он уставал безумно. Мысль бросить учёбу не оставляла его неделями, он загорался идеей податься на завод, но не забирал документов. Свойственная ответственность? Желание покончить с начатым? Он не знал. Но однозначно признавал, что его жизнь с момента регистрации на YouTube зримо осложнилась. Он снимал, выкладывал, заинтересованный в процессе, искал что-то новое, составил себе расписание, сковавшее его будни строгими рамками. Как же он пожалел в будущем. Число подписчиков росло: от трёх-четырёх человек до десяти, тридцати, пятидесяти, и вот недавно — ста тысяч. Он, бывало, недосыпал. Ему порой было впадлу снимать до трясучки. Он приходил домой, желая отдыха, но нет — работа! Ра-бо-та! Кто ему только не говорил завязывать с подобным режимом - Юля, Тимофей, подписчики. Именно благодаря последним он и держался: знать, что люди не совсем обнаглели и понимают, что он — человек, было, будто бальзам на душу. Однако он не менял расписания. А последние две недели он наблюдал, ради кого он убивался. Десятки, эшелоны режущих ошибками и смыслом комментариев под написанным им постом о причине отсутствия обновлений — «Где мои калёса?», «Куплинов оборзел», «Слился!», «Разочарован/а в тебе, Димка» — загорали в нём побуждение послать всех недовольных на три крепкие буквы. Впрочем, его быстро остужало тихое, убаюкивающее и уютное бормотание из динамиков: Дима, стоило мужчине принять вызов, начинал говорить, избавляя их от неуклюжего молчания. Он обожал его рассказы и то, как он говорил. И ему было фантастично похер, что он-из-прошлого подумал бы на этот счёт. Парень говорил, мычал, не находя слов, но продолжал, сначала коряво и сбивчиво, а к середине — свободно и откровенно. Он обожал его рассказы и то, как он говорил. Он обожал его. А обращал ли «Джесус» внимание на то, что пишут под его роликами? Да. Куплинов всегда удивлялся, с тех пор, как вообще узнал о канале Карпова: он шутит над своей репутацией и ленью? Непринуждённо и искренне? Монтирует специальные видео, где высмеивает себя же, отчитывается и что-то обещает? Парень не прекращал его удивлять. Он… казался ему странным. До Маунт-Мэссив. Потому что Дима Карпов действительно преображается в другого человека, едва из-под подбородка исчезает микрофон. Куплинов проведал щепетильности ютуберской кухни со всеми её знаками, и «лень» юноши вскоре открылась для него в ином свете, нужно было элементарно подумать. Занятость — вот что крылось под «заболел», «не хотел» и «компьютер/мышь/клавиатура/джойстик сломался». И Куплинов убеждался в своём выводе в течение четырнадцати дней: Дима освобождался, так же, как и он, к вечеру. Но ничего про работу не говорил. Да и сам он не интересовался… У них находились великие множества тем, которые было необходимо обсудить. Во-первых, «Outlast». «Outlast» и обновление к нему, позволяющее двум игрокам путешествовать по миру больницы вдвоём. Никакого обновления не было. Они пытались найти информацию о моде и на Steam, и на YouTube, и где только можно, заглянули даже на Twich в поисках случайного стримера, пишущего по обновлению, но без толку. Google писал, что не в силах отыскать ничего по запросу «Outlast: double passage.EXPRMNT». Они строили догадки, по сути равняющиеся проективному абсолюту, и разговаривали об этом два дня подряд, пока не пришли к выводу, что в их «приключении» виновато нечто не от мира сего. Куплинов, несмотря на свою любовь к мистике, относился к умозаключению скептически. Игру могли удалить — если верить его мнению, прописанное в название «EXPRMNT», означает «experiment», что даёт повод думать, что появление платформера было временным. Но его слова звучали натянуто, просто чтобы не было страшно до мурашек. Они попали в игру. Меньше всего это походит на одновременно развившееся в двух головах заболевание. Дима помнил всё. Он помнил запах, исходивший от Уокера, сырость канализации и глазной, солоноватый вкус на языке. Взгляд Венди, разорванный, усмехающийся рот Петчера и глухую из-за старости патефона мелодию, своё помешательство и звук, последовавший после столкновения его кулака с челюстью доктора. Он не мог представить, что это происходило с ним, а не с героем книги или фильма. Он помнил, что не контролировал себя, позволял внутреннему «я» брать управление над моралью и творить непоправимое, но… правильное? Сейчас он не жалел о содеянном. Он убил ужасных людей. И людей ли? Компьютерных персонажей. Единственное, за что ему было беспокойно из связанного с Маунт-Мэссив — Венди. Он чувствовал, что она другая, хоть и является частичкой той вселенной. Он мог с лёгкостью прокрутить в голове момент, как она, крикнув ему про сенсор, бросилась к парню. Сам он, увидевший тёмные, вьющиеся вокруг Димы клубки дыма и зависший перед его лицом силуэт… Он бы не сделал ничего. Он бы, подобно Венди, тоже кинулся к призраку, и их обоих бы разорвало. А Вальридер остался бы жив. Такого исхода не хотел никто. Кофе был фиговым. Как в поликлиниках: жиденький, на воде, горький. Напряжение внутри Куплинова возрастало, телефон молчал, люди сновали из угла в угол, сменялись новыми и снова мельтешили перед глазами. Часы насчитали 20:58. Спокойствие, только спокойствие… Он решился развернуть подаренный рисунок, со странным трепетом и паузой задерживая пальцы на краях. Что нарисовал ему маленький мальчик? Почему отдал? Они стали друзьями, что ли? Бумага зашуршала, открывая рисунок. Мужчина, загадочно улыбнувшись, запил умиление и восхищение кофе. Дмитрий любил быть наблюдателем. Всегда отстранённым, всегда подмечающим мелочи. Слушая разговоры других людей и глядя на них, волей-неволей понимаешь себя. Взгляд со стороны многое даёт: увидеть в полной мере человечность или жестокость, посмеяться над тем, какие мы на самом деле простые и похожие. Диме было, конечно, не до размышлений о смысле жизни, он скорее готов был сплавиться от волнения, но прибывающие и отбывающие привлекали к себе его внимание вознёй и голосами, и он невольно наблюдал за ними. Высокие, среднего роста и низкие, дети, подростки и взрослые, женщины и мужчины, все из разных городов, с разной внешностью и манерами, но объединённые Новокузнецком. Кто-то ждал посадки на самолёт, кто-то — багажа, некоторые выжидали близких, некоторые уже обнимались и целовались с ними. Суета. Движение. Шум. Жизнь. Осушив стаканчик, он смял его и задержал в ладони. Он был замершим. Его глаза, скрытые стеклом очков, внезапно напряглись, равно мышцам и чему-то в солнечном сплетении, и впились вдаль, в скопление людей. Его, как камеру с режимом фокусировки, настроили на выбивающегося из фигур других человека: он шёл быстрее и ловчее, огибая медлительные и разговаривающие, но реденькие группки, и сводил брови, выискивая кого-то в толпе. У Димы остановилось дыхание и забилось в ушах сердце. Его повело. Он. Он… Он! Мужчина наспех, непослушными руками всунул лист с рисунком Жени, телефон и стаканчик в сумку и подорвался с места. Его, сдувшийся шарик с болтающейся ленточкой, вмиг накачали гелием. Юноша, растерянный и вдумчивый, в растёгнутой, тонкой для ноября куртке, смотрел куда угодно, но не на него: бродил взглядом по дальним стульям, высматривал что-то у ленты для выдачи багажа, которая находилась почти что в другом зале, обходил колонны. Пусто. Всё было пусто для него. Куплинов, в последние моменты не врезаясь в прохожих, переходил на бег, не слыша ничего, не замечая и не заботясь. Он настиг Диму Карпова ровно через несколько секунд после того, как увидел, и схватил его прежде, чем тот увидел его, заставляя парня растеряться и наскоро подключаться к вселенной, выпрашивая у неё сил и разума. Джес, стиснутый руками дрожащего мужчины, с трудом развернулся и обомлел. Рвано переведя дыхание, он перекинул собственные руки через голову Димы и обнял его. — Боже мой, — шептал летсплеер, вжимаясь в него крепче и крепче, перехватывая его затылок надёжней и устраивая его подбородок на своём плече. — Ты… — Это должен был быть сюрприз, — щекотно выдохнул Куплинов. Его руки заметно тряслись, и он устроил их на тёплой, ходящей от неровного дыхания спине человека в его объятии. Очень важного для него человека в его объятии. Тот промычал, зарываясь пальцами в отросшие тёмные волосы, и еле видимо для людей вокруг прижался носом к его шее, касаясь её пересохшими губами. Он ощущал себя таким до безумия пьяным, таким счастливым и нужным, что боялся скончаться от приступа. Сердце сокращалось сбито и часто, он раскраснелся, язык отяжелел на тонну. Джес осторожно вдохнул, преодолевая образовавшийся как только он попал в захват горячих рук барьер в носоглотке, закрыл глаза и снова вдохнул. Не отпустит. Никогда и ни за что не отспустит. И мужчина такой реальный, такой настоящий и тёплый, что ему страшно. Он держится на ногах лишь благодаря тому, что обнимает его. Вкусно пахнущего… чем? Естественный запах кожи и шампуня для волос? Обнимает. Его. — Поверить не могу, ты вправду существуешь, — выговорил он. И неожиданно — Карпов вздрогнул — Куплинов рассмеялся, не выпуская его. Его грудь дрожала от смеха, смешки обдавали плечо парня, и тот не понимал, что в его словах могло вызвать такую реакцию. Он застыл, позволяя окутывать себя негромкими, отдалённо знакомыми «ну ты… ой, блядь…», вырывающимися сквозь хихиканье. — Что я не так сказал? — он подался назад, однако его тут же притянули обратно. Сопротивляться он не стал. — У меня нервы сдают, прости. Просто мы… мы столько общались, и как будто никогда не думали, что говорим между собой, как реальные люди. То есть… мы разговаривали, как какая-то компьютерная голограмма с голограммой. А здесь… И там, в лечебнице… Люди, проходящие мимо, неприкрыто любопытно разглядывали их, оборачивались, кто-то, кажется, подростки, показывали на них пальцем. Мужчина продолжал, тише и тише, нашёптывая ему на ухо. — Я придурок, не иначе. Я просто хочу… Хочу тебя, — неожиданно низко, шёпотом произнёс он. Дима, слушая его голос, распахнул глаза. — … Видеть. Слышать. Чувствовать. Все слова, произносимые им, раскатывались подобно грому в его голове. Он стоял, не жив, не мёртв, опираясь на Куплинова, отдалённо понимая, что пора бы действительно сдвинуться и не мешать движению, но он не мог. Поверить. Осознать. Ступить на новую полосу. Потерять разум ко всем чертям. — Дима? — Куплинов провёл ладонью вверх-вниз по его спине, по тонкой куртке, спустившись лишь до поясницы. - Эй? Его не вылечить. Ему уже ввели это внутревенно. Оно прошло до сердца и через него, пропитало каждую клетку тела, крошечными электронами зарядило его нервные окончания. Просить помощи бесполезно, да и не у кого. И он не желал таблеток или терапии. Он готов был поклясться, что его грудь может в любой момент лопнуть, выплеснуть на белые стены кровь и частички того, что шевелится внутри. Куплинов неторопливо ослабил объятие и отстранился, всматриваясь в его лицо. Дима, кусками хватая реальность из воздуха, смотрел в ответ, но не был способен выговорить и слова. Нем. Заворожён. Потрясён. Мужчина, шагнув назад, протянул руку, дотронулся до него, намереваясь сдвинуть с появившегося некстати потока. Шаг. Маленький, неуверенный. Второй. Третий. Четвёртый. Он точно совсем недавно открыл глаза полностью. — У тебя есть ощущение, что тебя накачали электричеством? — протолкнул он через силу и севшие связки. Дима, медленно ступая всё дальше назад, затылком ко всему позади, не отрывая взгляда, кивнул. С ума. Сошёл. Разноимённые. Он сделал всего один шаг, прежде чем к чёртовой матери забыть обо всём вокруг: и о людях, и о мнениях, никому не сгодившихся, и о времени, оставшемуся на той стороне. Позволяя неожиданному новому забираться под кожу, просачиваться в кровь, мысли, мышцы и сухожилия, пропитать его всего, смыть страхи и прошлое. Огни аэропорта, пробивающиеся из ночи за окном, светящиеся табло и рекламные щитки закрутились в петлю. Звуки стали слабыми отголосками — поверх он слышал будто писк кардиостимулятора и ватную тишину. — Да ты сам тот ещё придурок! — Куплинов задыхался: ржать и бежать было затруднительно. — От кого бежим?! — хватаясь за рукав диминой куртки спрашивал он в который раз. Свободно и радостно, безмятежно. — Я бы на тебя посмотрел, если бы тебя как-нибудь уже пытались побить за то, что ты целуешься с парнем! — безо всякого злорадства и ярости прокричал ему Джес. Они неслись прочь из — жутко ухоженного и насыщенного правилами и порядками — здания, на улицу, под фонари и свежую морось. — А тебя пытались? — выдохом спросил Куплинов, догоняя. — Да! — весело выкрикнули в ответ. Сумерки пахли озоном. Юноша заметил, как глубоко дышит Дима, притормаживая, и остановился чуть впереди него, ощущая тепло боком, бедром и ладонью. Куплинов поднял голову. С неба на них падала неисчерпаемая, беззвёздная тьма. Когда он вылетал, Оренбург прощался с ним сыростью и мглой… Откуда-то слева разливали по асфальту жёлтый свет фары. — Автобус? — глухо решил убедиться мужчина и перекинул лямку сумки через плечо, опуская глаза. — Ага… Пойдём отсюда, — Карпов смял его ладонь в своей. Он был невыносимо счастлив от своей выходки. От того, что удалось побесить народ, расшевелить их, а то сидели скучные и уставшие, ну что за дело. От того, что он почувствовал его вкус — несравненный, с приятно горьким оттенком кофеина. Они торопливо заплатили кондуктору. Автобус наполовину пустовал, и оно радовало Карпова: его трясло так, что он без труда мог сбить кого-нибудь с дороги или неаккуратным, неконтролированным движением выбить несчастному зуб или глаз. И он, повторяя и повторяя попытки прийти в себя, цеплялся за руку, ведущую его по транспорту, не веря, что жёсткая, но мягкая в касаниях ладонь и мозолистые — от игры на гитаре? — пальцы, то и дело дотрагивающиеся до его запястья, без шуток ладонь и пальцы того самого человека. Ему будто снесли крышу, накачали героином, коксом и опиумом вместе взятыми: он почти пищал, почти бился в истерике, почти рыдал, заталкивая это поглубже внутрь, чтобы его не бросили из-за того, что он сумасшедший. Ему казалось, что ещё немного, и он либо придушит Куплинова (где это видано? не сказать, довести его разве что не до нервного срыва за… меньше, чем за час!), либо изнасилует, потому что чёрт возьми, он соскучился, он приходил в безумие от его вида и улыбки, голоса и запаха, мечтал об их встрече, говорил ему о том, как он его любит постоянно, стоило им созвониться, растекался по стулу, не в силах собрать себя воедино, задыхался от осознания глубины своей тяги к нему и благодарности. Он страдал из-за него, но не жалел. Он убивался из-за него, не жалел. Он позволял себя бить, протыкать ножом, покрывать гнилыми поцелуями, приколачивать к кресту и разрывать только из-за него. Любовь — слишком слабое слово, чтобы обозначить чувство, которое он испытывал к нему. — Дальше. На заднее сидение, — прошептал он ему в затылок, когда Дима повернулся забраться на ряд где-то в середине автобуса. Мужчина обернулся и встретился с ним взглядом. Карпову почудилось, словно его пробило сильнейшим разрядом, пронизавшим каждую ткань в его теле, клеточку, мышцу, кость. — Хорошо, — придерживаясь его тональности, повиновался Дмитрий, убирая ногу и возобновляя шаг. В груди клокотало. Джинсы жгло. Плотность воздуха превышала позволенные нормативы, кровяной рокот поднимался по горлу. — Нас изобьют, — это последнее, что внятно сказал Куплинов, догадываясь о намерениях человека позади. Дима развернул его к себе, сталкивая на сиденье, и — совершенно точно — попытался выбить из него дух поцелуем: резким, жадным, собственническим, отдающим если не отчаяньем, то настойчивой наглостью. Тот, оторопев от напора, впрессовался в жестковатую спинку, спешно подстраиваясь под безумные мазки сухих губ, разрешая мять рубашку и волосы, забываясь нахрен, потому что, Дьявол подери, это именно то, чего ему так не хватало, то, что он сам хотел делать с ним, только не мог набраться смелости — люди, проклятые люди, на которых с одной стороны наплевать, а с другой нет, ибо они правда способны накостылять. Но людей, насколько он углядел, было мало, и он решительно обхватил спину парня, пробравшись под куртку, смазано выдавил что-то про очки. Дима, всего на миг отвлекшись, сдёргнул с него оправу, старательно аккуратно устраивая её неподалёку. Под опущенными ресницами явно читалось обожание. И оно сводило его с ума, хотя дальше было некуда. — Послушай, попридержи… — Куплинов зарделся, предпринимая попытку схватить глоток воздуха. — Ни за что, — по слогам выговорил парень. — Мм, хочешь ещё пиздюлей получить? — улыбчиво, в надежде выдохнул Дима. Посиневшие глаза изучающе посмотрели в его, на пару секунд фокусируясь. Голодные руки, отрываясь от его шеи и скул, дёрнулись к капюшону. Ему приходилось делать так когда-то давно. Тонкая ткань закрыла бледное лицо по бокам, накрыла русые волосы сверху, и Джес приник к Диме, шепча: «Доволен?». Мужчина пронаблюдал за торопливыми движениями и понял, что конец. Он падает. Стремительно, не боясь, легко и глубоко. Судорожное нащупывание ключей от входной двери. Плавление кислорода между их прикосновениями. Очарование неожиданной невесомостью. Звон — связка нашлась. Прихожая встретила их тишиной и тьмой, разлитой по стенам, потолку и углам. — Ох, блин, я не… — Заткнись. — У меня вигвам! — Карпов усмехнулся, скользя пальцами под воротник серой рубашки одной рукой, вытаскивая пуговицу из петли второй. Куплинов горел, и его жар отчётливо чувствовался через хлопок. Покончив с одной пуговицей, рука Димы набрела на ручку двери позади Куплинова, перешагивающего порог. Потянув её на себя, он закрыл дверь и громко защёлкнул замок, одновременно ощущая, как лёгкие резко сдавливает, а под ложечкой начинает пульсировать. Он отстранился, заглядывая в лицо мужчины: до невозможности преобразившееся, до жути близкое к его собственному. Их дыхание смешивалось. Они оба были охренительно «не в норме». Их заплетающиеся шаги зазвучали по пустому, притихшему коридору. Квартира была не против. Квартира была милосердна: уж лучше, чем когда её жилец загибается ото сна и пробуждается с яростным шёпотом на губах, неосознанными глазами бегая по окружению, словно Нечто из его головы кроется где-то близко. Куртка потерялась на полпути, звякнула собачкой молнии по полу. Мужчина опутывал, подчинял обнимающее их пространство, и Джес как никогда осознавал, насколько он готов быть откровенным с ним. Он смотрел на него, уплывая куда-то, шептал неясные слова, перехватывал его плечи и прижимал его к себе, выцеловывая на его шее что-то, смысл чего был доступен лишь ему. Наверное, хорошо, что Дима не предупредил его о своём приезде. Он бы свихнулся раньше времени. Кровать ткнулась в ноги. Парень вздрогнул. Переходя по шее выше, к лёгкой щетине, к широким скулам, он спустил свои руки к ремню, завозился с пряжкой. Туманный взгляд напротив заметно изменился. Карпов прикоснулся к покрасневшим губам: сначала вкрадчиво, на второй раз — твёрже, просяще. Почему он тянет? Руки Куплинова путаются у края его футболки, точно не решаются потянуть ткань вверх. — Хэй? … — Дима, отпуская расстёгнутый ремень, берёт его за подбородок и притягивает на себя. — Я… вдруг… — осипший голос сбился. — Что? — осмелевшая ладонь оставила подбородок и, разрезав наэлектризованный густой воздух, легла на топорчущуюся ширинку. Боже, под ней очевидно неспокойно. Они пожирают друг друга глазами в течение нескольких протяжных мгновений. Юноше становится страшно. Кожа на его ладони скоро спечётся. — Если что-то пойдёт не так, — наконец проговорил Дмитрий, напряжённо борясь с желанием замолчать и продолжить прерванное, — просто знай: я никогда не.. ну… — Не был с парнем? — помог Джесус, сглотнув. — По мне видно, — уклончиво, сосредоточенно подтвердил тот. О… Это в новинку. Карпов, уверенно сжимая ладонь на паху мужчины, не без восторга подумал, что, чёрт, он умудрился смутить Куплинова… Он не сразу понял, когда сильная рука перехватила его за бок, притягивая и забираясь под футболку. Сдвигая не прибранные конспекты в сторону, сминая простынь, загнанно дыша, переплетаясь и редко перешёптываясь односложными фразами, они падали. Далеко-далеко, отпуская мысли, прошлое, отдаляясь от мира, не слыша ни всполоха от него. Настойчиво избавляясь от — многослойной, кто заставлял их обоих одеваться так тепло? — одежды, роняя остаточные крохи разума, сгорая друг от друга, обжигаясь и увязая лишь крепче, становились гуттаперчевыми. Мир сходил на «нет». — Ох, Дим… Эти слова стали последним, что Карпов выхватил уплывающим разумом. Он запрокинул голову, жмуря веки, и влажно открыл рот — мужчина в нём, распирающий и до умопомрачения горячий, твёрдый, доводил его до полного и безвозвратного забвения, до онемения в руках и ногах, до жарких просьб не останавливаться и чувства, что он либо уже умер, либо умрёт в ближайшую минуту. Какой сейчас год? Где они? … На белки набежала влага. Он рвано выдохнул, сцепляя пальцы на напряжённой спине и вновь улыбаясь. Не зря проводил стыдливые ночные часы, готовя себя. Куплинов, прошёптывая что-то ему на ухо, осторожно качнул бёдрами вперёд, жмурясь от тесноты и чувства, что ещё немного, и он упадёт за грань.

Он боялся, что не сможет жить после смерти Макса. Маунт-Мэссив. Возвращения в кошмары ночь за ночью. Тот боялся, что остекленевшие глаза навсегда застынут у него в памяти. Он боялся, что воспоминания о затравленных криках сумасшедших, ласках больного в смокинге и ржавых гвоздях убьют в нём жизнь. А тот боялся, что больше никогда не почувствует нотки себя настоящего и не дотронется до бледного худого лица, не услышит ставшего до дрожи родным голоса. Но, улыбаясь, страшась, сомневаясь и вновь улыбаясь, они не теряли надежды. Не теряли себя в темноте закрытых век.

И Дима Карпов осознавал: пока он с ним, ни один кошмар не в силах утопить его. А Дима Куплинов… Он оживал, рывками восполняя канувшие в дыру потери. Пока он с ним, никакие препятствия, будь то хоть конец света, не заберут у него уверенности в грядущем дне и своей безумной, нежной, безгранной привязанности к мурчащему в его шею разные слова мальчику. Своей любви к нему.