Пемберли встречает молодых.

Всем известно, что влюбленные могут бесконечно обсуждать развитие взаимной привязанности друг к другу, смакуя любые подробности. И мистер Дарси с Элизабет не были исключением. И хотя словоохотливостью мистер Дарси не отличался, и Элизабет пока не удалось добиться от него подробностей развития его чувств к ней, в отсутствии любопытства мистера Дарси обвинить было нельзя. В одну из редких уединенных прогулок мистер Дарси пожелал узнать, какое впечатление он произвел на Элизабет при первой встрече, на балу в Ассамблее. - Вы с самой первой встречи воспылали негодованием к моей персоне? Элизабет вынуждена была согласиться. - Безусловно, изначально вы представляли большой интерес для нашего скромного общества. Но вскоре ваше равнодушие к нему не могло не вызвать всеобщего негодования. Провинциальное общество готово простить все: невежество, глупость, отсутствие манер. Все, кроме нежелания в это общество влиться. Не смотря на то, что я всегда считала себя независимой от чужих суждений, тут я все же поддалась всеобщему настроению. - Но у вас на то были веские причины! - с горечью отвечал мистер Дарси, - Мое поведение с вами граничило с оскорблением. Но… навязывание определенной манеры поведения всегда вызывало во мне протест. Что же до пороков общества, к которым я недостаточно терпим – тут могу лишь уверить вас, что у меня нет предубеждения относительно только провинциального общества. В столичном обществе пороков ничуть не меньше. - Прошу вас, не защищайтесь. Мне кажется, я достаточно изучила ваш характер, чтобы самой найти объяснение вашему поведению. Но Элизабет не удержалась от саркастичного замечания: - Надо признать, что ваше положение позволяет вам иметь какой угодно характер! Хотя, возможно, ваш характер следует из вашего положения? Возможно, если бы положение вынуждало вас нести службу, вы бы вынуждены были относиться к обществу с бОльшей терпимостью, стараясь обрести нужные связи, которые обеспечат вам защиту и покровительство? - Не думаю, что на какой-либо службе нельзя добиться успеха с помощью таких качеств, как добросовестность, выдержка, решительность и упорство. Уверен, что мой характер был бы неизменным при любом моем положении в обществе. Однако, не думайте, прошу, что я кичусь своим характером или что я никогда не страдал от резкости своих суждений. Через какое-то время Дарси продолжил: - За последнее время многие мои суждения претерпели ряд значительных изменений, и не без вашей помощи, дорогая Элизабет. Хоть я и считал, что в моем возрасте это уже невозможно. Элизабет не могла не поинтересоваться, относительно каких вопросов мистер Дарси изменил свое мнение. Чуть подумав, Дарси отвечал: - Я обвинял вас в неподобающем поведении ваших близких. Вас! Полностью игнорируя тот факт, что мы не вольны выбирать наших близких, как и нести ответственность за их или чье-либо другое поведение. Но еще большую муку в данном вопросе мне доставляет тот факт, что я сам имею в своем родстве лиц, чье поведение вызывает во мне негодование. Однако к себе я был менее требователен, нежели к другим. Элизабет не могла не догадаться, о какой персоне идет речь. Хотя, вполне могло статься, что Леди Кэтрин – не единственная свояченица мистера Дарси, чье поведение вызывает у него осуждение. «Людям с высоким положением в обществе, как правило, прощается многое, если не все»- подумала Элизабет, но не произнесла этого вслух. Раз уж мистер Дарси с Элизабет, хоть и косвенно, коснулись в своих рассуждениях леди Кэтрин, Элизабет порывалась расспросить мистера Дарси о его тетке, о том, послал ли он ей приглашение и что получил в ответ. И вообще - примирились ли они и смирилась ли она с его выбором? Прибудет ли она на бракосочетание? Но задать подобные вопрос сейчас - значило бы показать мистеру Дарси, что она узнала леди Кэтрин в его описании. Но Элизабет не могла допустить подобной бестактности, а посему ей нужно было ожидать другого подходящего момента, чтобы коснуться данной темы. Поэтому Элизабет продолжила расспрашивать мистера Дарси об изменениях в его взглядах на жизнь. - Я хочу верить, что мое тщеславие умерило свой пыл. Ведь именно благодаря моему тщеславию я был уверен, что вы примите мое предложение. - Но как же можно было надеяться на это? – воскликнула, со смехом, Элизабет. - Думаю, отчасти виной моей уверенности было убеждение в том, что мои скрытые достоинства сможет оценить любая дама (что вы скажете о моем тщеславии?). Но я упускал из вида тот факт, что никогда не утруждал себя эти достоинства проявлять открыто. Вы не могли не заметить, что я совершенно не способен проявлять себя с лучшей стороны перед обществом. Но до встречи с вами такой задачи я перед собой и не ставил. Я был равнодушен к мнению общества и сам же пострадал от этого, когда решился завоевать ваше расположение. Чуть погодя, Дарси продолжал: - Но… Даже не это было решающим доводом. Основной причиной моей уверенности был тот факт, что, как мне казалось, вы знали (или догадывались) о моих чувствах и не отвергали их. Удивлению Элизабет не было предела, и она воскликнула: - Помилуйте, по каким же вашим намекам я могла судить о ваших чувствах? - Мне казалось, что я очевидно больше времени проводил в вашем обществе, пытаясь лучше вас узнать. Возможно, особенно заметно для вас это могло быть в Розингсе. - Ваше поведение в Розингсе я отнесла к скуке, которой вы страдали, проживая у вашей тетушки. Чуть помедлив, Дарси произнес: - За что же вы приняли мое приглашение на танец на балу в Незерфилде? Разве это не было показателем того, насколько выше всех окружающих дам я ставлю именно вас? - Ваше приглашение на танец в Незерфилде, не скрою, меня изрядно удивило. Но я приняла его за вашу попытку принести свои извинения своим прошлым нелюбезным поведением. - Поразительно, у вас на все находится логичное объяснение. Но, безусловно, другого результата не следовало и ожидать. После моего изначального поведения предположить в дальнейшем во мне зародившиеся чувства, разгадать их,- с учетом скрытности моего характера, - это невозможно. В то время, когда я полагал, что мои намерения очевидны, по сути, они были очевидны лишь для меня одного. - Вы правы. Но моя вина здесь тоже присутствует, и вы упомянули об этом. Вам казалось, что я догадываюсь о ваших чувствах и не отвергаю их, то есть поощряю. И вина в этом лежит на легкости моего характера, которое может ввести джентльмена в заблуждение. Все же искренность полезнее, чем хорошие манеры. Ибо хорошие манеры не имеют ничего общего с искренностью. В подобных раскаяниях, примечаниях ошибок, припоминаниях мельчайших деталей, приятных и менее приятных, и проходили беседы мистера Дарси с Элизабет. И, казалось, что эти темы - воспоминаний и покаяния - для этих двоих не иссякнут никогда. Но помимо разговоров о прошлом, мистер Дарси с Элизабет, а также Джейн с мистером Бингли в своих разговорах отдавали большое значение предстоящей церемонии. Все четверо сошлись на том, что мероприятие должно быть как можно более скромным. Мистер Дарси вообще не был любителем пышных торжеств и никогда не давал балов. Элизабет же знала, что если дать волю миссис Беннет, та сделает из бракосочетания поистине безвкусное и громкое событие Лонгборна, пригласит всех близких и дальних родственников, друзей и соседей, и все ради одного- показать всем, в какие «дамки» выбилось их семейство. Она даже сможет убедить в правоте своих намерениях мистера Беннета, аппелируя тем, что с «женихами подобного положения» устроить скромное торжество неподобает. Посему Элизабет была убеждена, что допустить подобного ни в коем случае нельзя. Джейн согласилась с сестрой. Коме того, Джейн была уверена, что для истинных чувств впоне достаточно скромной церемонии. Мистер Бингли, пожалуй, был единственным из всей компании, кто согласился бы и на пышное торжество, но он готов был поддержать любое желание своей будущей супруги, поэтому согласился на все, к чему пришли остальные. Следующим шагом для Элизабет с Джейн стало донести до миссис Беннет всеобщее решение. Как и предполагалось, миссис Беннет была категорически против, она использовала все свои рычаги воздействия, чтобы настоять на своем, призывала к помощи мистера Беннета, но в конце концов вынуждена была признать, что она уже не имеет над дочерьми той власти, которую имела, когда те не были еще невестами и находились полностью под ее опекой. Ей пришлось принять все условия дочерей. Свадебные наряды и приданое шилось в Лонгборне, а не в столице, а на саму церемонию приглашения получили только самые близкие родственники и друзья молодых.