Два фунта счастья

Раис творил и был совершенно неприлично счастлив. Мать поохала и смирилась, заныкав отданный ей аванс куда-то под белье – копила. По большому счету, ей какая разница, сидит сын в своей квартире или в чужой? До результатов ЕГЭ было еще далеко, на выпускной идти он не собирался – проучился с этим классом всего лишь год и сойтись ни с кем так и не смог. Потому и смысла не видел тащиться куда-то с посторонними людьми, да еще сдавая на это дело свои кровные. Заказчик – Раис так и не привык называть его по имени и на «ты» – то целыми днями сидел дома, то исчезал. Тогда они не виделись по нескольку дней. Раис не проявлял любопытства. Горислав наблюдал, как постепенно раскрывается характер Раиса. Тот стал чаще улыбаться, хотя порой казалось, что до глаз эта улыбка так и не добирается. Скорее все это было игрой света и тени, помноженной на очень темный цвет радужки. Горислав исподволь приручал, приучал к своему присутствию. К легким разговорам вроде бы ни о чем, но тонкой и едва заметной паутиной опутывающим собеседника, вытягивающим по капле, по малой толике то, что скрывалось от чужих глаз. Погибший отец, когда сыну едва сравнялось тринадцать, мать, рвущая себе жилы, чтобы выбиться из нищеты. Художественная школа, которую пришлось бросить и распрощаться с мечтой. Два года в одном классе. Травля за непохожесть, за то, что «чурка»… – Ну не я же себе имя с фамилией придумывал, – Раис философски пожал плечами, – родителей не выбирают. Горислав был согласен отчасти. Сам он в шестнадцать сменил непритязательное «Геннадий» на более звучное «Горислав», будучи совершенно доволен красивой фамилией. Он бы посоветовал поступить так же, но сомневался, что Раис Артурович Иванов последует его совету. – А почему у вас телевизора нет? – отважился спросить Раис. В его представлении уж у кого-кого, а у актера ящик просто обязан был быть. – В спальне есть, – подтвердил его мнение Горислав. – А ты хотел бы фильм посмотреть? Хотя да, чего это я, тебе вечерами скучно должно быть. – Нет! – воскликнул Раис и даже замахал рукой с зажатой в ней кистью, – мне не скучно совсем, спасибо, что разрешаете оставаться с ночевкой. Я читаю. Все хорошо! – Когда я дома, то смотрю фильмы. Старые в основном, с хорошим актерским составом и поставленные талантливыми режиссерами. Можешь присоединиться, если хочешь. Можно даже поискать что-то по твоему вкусу. Только, – Горислав запнулся, – не современные ситкомы. Это ужасно! Раис против воли засмеялся. Гамалей состроил такую гипертрофированно испуганную физиономию, что это было действительно забавно. – Спасибо! Я бы доверился вашему вкусу. «Убить пересмешника» сменялись «Завтраком у Тиффани», а «Двенадцать разгневанных мужчин» приходили после «Вестсайдской истории». Каждый вечер они смотрели и обсуждали один фильм. Ну как обсуждали – Горислав рассказывал и искусно втягивал в беседу Раиса, которому явно нравились старые картины и которого ничуть не смущала необходимость сидеть ради просмотра на широченной кровати. Поверх покрывала Горислав накидывал гору подушек, так что устроиться удобно не представляло труда. Раис обычно сидел, поджав ноги и опершись спиной об изголовье, и обнимался с подушкой как с любимой плюшевой игрушкой. Горислав иногда думал зайти в магазин и выбрать что-то большое, мягкое – ежа или овечку, например, но потом отбрасывал глупые мысли. Девятнадцатилетнему парню такое было явно без надобности, а для себя покупать смысла нет. Гориславу было хорошо. Он снова начал делать записи в дневник. Коротенькие заметки. И в них назвал свое нынешнее состояние возвращением вкуса к жизни. Зрители на спектаклях не преминули заметить его состояние и приносили букеты, выражая благодарность. Критики тоже отметили, и он с удовольствием читал в прессе хвалебную рецензию на свою роль. Внезапно пригласили в кино – жизнь определенно налаживалась Они смотрели «Этот безумный, безумный мир», когда на пороге спальни появился бывший друг и бывший любовник – Марик Погосян. – Так вот, значит, на кого ты меня променял? – глумливо произнес он. – Молоденького мясца захотелось, стареешь? – Марк, – Горислав вскочил и сжал кулаки, Марик был в дурном настроении и жаждал скандала. Два года прошло, а он все не мог угомониться. – Как ты попал в квартиру? – Славочка, ты меня обижаешь, – Марк отвесил поклон и позвенел связкой ключей. Горислав проклял свою безалаберность: нужно было сразу менять замки, но лень было возиться – элитные немецкие двери были плохо приспособлены к смене замков. Сумму насчитали астрономическую, и он плюнул, понадеявшись, что любовник все же не успел сделать копию, и два года жил спокойно. – Пойдем, поговорим, – Горислав попытался увести бывшего в другую комнату. – Эй, юноша, у этого старого ловеласа еще стоит? Ну мне просто интересно… Горислав вытолкал Марка из спальни и плотно прикрыл дверь. На то, чтобы избавиться от него с помощью Константина, ушло еще десять минут. Он бросил ключи на полку под зеркалом. – Надо завтра же поменять замки. – Хорошо, – согласился мало что понявший Константин, при нем Марик предпочел рот не раскрывать, а сам охранник про бурное прошлое работодателя не знал. Горислав стоял перед закрытой дверью в спальню. Из-за нее доносился звук работающего телевизора, как будто все было еще в порядке. По ощущениям жизнь разбилась, как хрустальный бокал. Наверное, правы были те, кто говорил, что счастье хрупкая штука. Он и ощущал себя полностью разбитым. Пусть Марик ничего не мог сделать, не напакостив тем самым и себе. Рассказать прессе или кому-то из желающих скандальных подробностей тоже смысла не было – никто бы не поверил. Все знали о громких и бурных романах Гамалея с прекрасными дамами. Да, Горислав всю жизнь был бисексуален и с легкостью увлекался обоими полами. А сейчас состояние было, как будто ударили под дых. Больно и горько. Он, в общем, и не имел планов на мальчишку и в мыслях склонять к связи не держал, но тем не менее увидеть презрение в его глазах… Невыносимо! Горислав вошел в спальню. На кровати все также сидел и смотрел фильм Раис и только слегка повернул голову на звук открываемой двери. Горислав не знал что сказать, да и надо ли. По экрану ползли титры, когда Раис повернул голову. Горислав почувствовал щекой этот взгляд и повернул голову тоже. – Вы гей? – спросил Раис так, как будто бы выяснял ничего не значащий вопрос, уточнял, который час, к примеру. – Бисексуал. Раис кивнул и продолжал смотреть непроницаемым взглядом, и Горислав занервничал, не зная, чего ожидать. – Я бы хотел узнать, каково это – быть, – Раис уткнулся в подушку на своих коленях и последнее слово прозвучало глухо, – с мужчиной. Горислав растерялся, чуть ли не впервые в жизни не знал что сказать. Неужели и правда стареет и не увидел определенного интереса? Да ведь поклясться же можно было, что ничего такого и не было. Что за… – Простите. Я не имел права, – Раис вскочил и попытался прошмыгнуть мимо Горислава в дверь. – Подожди, – тот схватил беглеца за руку, – надо разобраться. – Простите, отпустите, пожалуйста, я… – Послушай, чтобы лечь с кем-то в постель, нужно по крайней мере быть уверенным, что ты этого хочешь. Я просто пытаюсь понять… Тебе нравятся мальчики? С девочками никак? Горислав чувствовал себя инквизитором. Ни больше, ни меньше. Каждое слово приходилось вытягивать клещами, настолько Раис мялся и стеснялся. Бокал коньяка мог бы облегчить процесс признаний, но Горислав боялся отпускать чуть подрагивающую руку – сбежит. Даже спустя полчаса он так толком и не понял, чем было вызвано желание Раиса залезть в постель к мужику. Смутно угадывалось отсутствие личной жизни, неуверенность в себе, но добиться, кого на самом деле Раис предпочел бы в постели, не удалось. Похоже, он сам не знал. И Горислав сдался, успокаивая себя тем, что, возможно, дальше поцелуев не зайдет, он успокоится и все будет как раньше. Хотя, положа руку на сердце, мало бы нашлось на свете людей, кто смог бы вернуться к прежним отношениям после такого рода экспериментов. Но об этом Горислав малодушно предпочел не думать. Был еще маленький нюанс: если мальчишка и в самом деле окажется геем, то вполне может нарваться на неаккуратного партнера или вообще попасть к каким-нибудь уродам, которые в изобилии расплодились в последние годы и чувствуют себя вполне вольготно при полном попустительстве властей, убивая и калеча тех, кто «другой». – Давай так, – Горислав развернул к себе обманчиво безвольное тело, дрожавшее внутри как натянутая струна, – мы попробуем. Начнем с малого, я попробую тебя поцеловать. А ты дальше будешь думать, надо ли продолжать. Раис вскинул голову и попытался улыбнуться, придвинувшись ближе, и Горислав подивился своей наивности – кажется, начинать эксперимент придется не сходя с места. Он смотрел на юное лицо, на полуприкрытые глаза и ждущие губы, неловко вытянутые вперед. Отступать некуда и он легонько прошелся языком по контуру рта, положил руку на затылок, зарылся пальцами в жесткие непокорные пряди, оказавшиеся внезапно очень густыми. – Расслабься, – прошептал он, – просто расслабься и доверься мне. Легко было Гориславу говорить «расслабься», это не его сейчас трясло от сладкого ужаса и собственной дерзости: надо же было такое ляпнуть! Но Раис слишком долго думал на эту тему, не в смысле секса со своим работодателем, не в том плане, что хорошо бы проверить свою ориентацию, а вот вообще, целом: как это бывает? Просмотренные фильмы навевали непривычные размышления, будили в душе что-то такое, от чего становилось тоскливо, одиноко и самую чуточку горько. Горислав целовал нежные, податливые, почти безвольные губы. О том, что мальчишка совершенно неопытен, он догадывался, но тот, похоже, даже никогда не целовался. И сейчас пробовал новые ощущения на вкус, прислушивался к себе и пытался определить, нравится или нет. Горислав не спешил. Давал возможность разобраться и решить, как быть дальше. Раис вдруг с шумом выдохнул и приподнялся на цыпочки. Забросил руки Гориславу на шею и попытался ответить, неумело, но с энтузиазмом. – Горислав, Раис, чай пить идите! Голос Константина заставил их отскочить друг от друга. Раис залился краской и нервно одернул мешковатую футболку. Горислав не понимал этой новой моды носить вещи на два размера больше. – Мы идем, – ответил он, успокаивающе погладив Раиса по спине, почувствовал выступающие позвонки и прошептал: – откормить бы тебя немного. – Я… Нет… Я по жизни такой! – Хорошо, – Горислав позволил себе намек на улыбку. – Ну что, идем? – Да, но… Горислав догадывался, что это за «но», четкий контур которого под тонкой тканью домашних брюк мелькнул в тот момент, когда футболка еще не прикрыла пах. Поэтому вышел первым, вскользь намекнув на необходимость помыть руки. Надеялся, что Раис воспользуется полученной передышкой и придет в себя. В конце концов, мальчик он уже большой, сообразит как выйти из положения. Раис приручался медленно. Горислав нарочно не торопил события, терпеливо приучая его к ласкам, постепенно делая их все более откровенными. И не питал надежд, понимая, что в любой момент тот может вдруг решить, что ему надо не это, что не готов, что поторопился. Они спали теперь в одной спальне, целомудренно укрытые двумя разными одеялами. На этом настоял Раис, Горислав не спорил, так – значит так. Константин, может быть, что-то и заподозрил, но никак не выражал свое отношение, дорожил местом и в глубине души понимал, что к богеме подходить с обычными мерками не стоит. Только заметил как-то раз, что мол, художник-то совсем бледный, синяки, мол, под глазами какие. И к собственному удивлению получил распоряжение ежедневно выгуливать того, Горислав решил, что свежий воздух пойдет на пользу. Теперь он привозил Раиса в парк и пытался заставить хотя бы ходить по дорожкам. Получалось плохо – подопечный ходоком был никаким, все норовил сесть на лавочку в тенечке и честно высидеть положенный срок, запрокинув лицо к летнему небу, видневшемуся через листву. – Ну что за дела, куда это годится, – ворчал он себе под нос, но так, чтобы подопечный слышал, – молодой парень, а как бабка старая. Это все от интернетов и компьютеров. Игрушки эти проклятущие, запретить их надо, а то вон и мой старшой тоже день-деньской сидит… Конечно, при Гориславе он бы не позволил себе ничего подобного, но очень хотел, чтобы до этого молодого еще совсем человека дошло – жизнь прожить – не поле перейти, порой от физической формы много чего зависит. Какое-то время все так и шло: Раис писал свою картину, гулял в парке положенный час или по произволу Константина несколько дольше и по ночам ластился к Гориславу, мало-помалу раскрепощаясь. Сам Горислав ушел с головой в работу и отгоняя от себя мысль как-нибудь взять с собой на съемки Раиса. Пока они шли в павильоне, это удавалось без труда, а потом должно было быть три дня натуры, для которой подобрали живописный подмосковный поселок, еще отчасти сохранивший дух меценатов и купцов, облюбовавших его в начале прошлого века. Река, делящая его на две неравные части, решила дело. Горислав решил, что Раис вполне может хотя бы один день провести на природе, купаясь и загорая, ему это определенно необходимо – картина отнимала много сил, писал он ее ударными темпами. Съемочная группа расположилась около церквушки, которая стояла на высоком речном берегу. С косогора вода завлекательно поблескивала в лучах полуденного солнца, отражая пронзительную небесную синь с редкими барашками облачков. Горислав, занятый ролью, не уследил, куда ушли Константин с Раисом, но надеялся, что они нашли удобное для купания местечко. Он бы и сам с радостью окунулся, но чертов статус и внимание со стороны отвращали от этой мысли. Да и плавки он, кажется, забыл дома… – Как прошел день? – спросил он по дороге домой. – Купались? – Нет, – язвительно ответил Константин, – гуляли. По кладбищу. А потом сидели на скамейке у чьей-то могилки под плакучей березой и любовались видами. – Кладбища?! – Реки, – подал голос Раис, – и поселка. Красиво… – Кхм, – Горислав не знал, что сказать, но списал на особое видение художника. Творческие люди – он по себе знал – отличались порой изрядным своеобразием мироощущения. И когда Константин одним странным тоном отозвал его из гостиной, проигнорировав предостерегающий взгляд и недовольный вид, отвел на кухню и вручил какую-то картонную коробочку с названием незнакомых пилюль, он не понял еще, что то деревенское кладбище как бы разделило всю жизнь на «до» и «после». – Что это? – Мать его передала, – глухо ответил Константин, привалившись плечом к плотно закрытой двери. – У нее мой номер остался с тех пор, как возил. Она убиралась и нашла, где прятал. Просила вот отдать… – Ну ему бы и отдал. Большой мальчик – сам разберется, что ему пить, а что не надо. – Да вы инструкцию почитайте. Горислав развернул вкладыш. Мелкий шрифт рябил в глазах, приходилось щуриться и отставлять бумажку подальше. Международное непатентованное название… Показания… Противопоказания… Вот их можно было уже не читать. – Ну и какого хрена он их не принимает?! – чуть не заорал Горислав и саданул кулаком в стену, так его разозлила чужая безответственность. – И мать хороша! Ну что за мать?! Передайте! – Вы это, – Константин сегодня был удивительно косноязычен, хотя в другое время в этом замечен не был, – вот. – Он протянул мятый лист небольшого формата. – Что это? – Мы когда по кладбищу ходили, он все у могилок останавливался. Посмотрит так задумчиво, потом скажет: вульгарно как, или «ну зачем всю-то замостили камнем, не площадь же», про памятники говорил и потом вот устроился под березой, сказал: уютно. И рисовал. Потом смял и выбросил в урну, а я, значит, достал… На листе перемежались головки ангелов, наброски оградок, небрежный эскиз едва угадываемой реки и домиков вдали. Посреди этой неразберихи привлекали внимание строчки: Время сквозь пальцы сочится крошевом, Можно подумать – песком кварцевым, Мелкой стеклянной пылью крошечных Капель сознания вычурно-глянцевых. Время сочится с привкусом горечи, С запахом меди и цветом пепельным, По кончикам пальцев с запястий порченных Тонкими росчерками знаков петельных. Время по капле изящно-вычурно Сыплется памятью нужно-неспрошенных, Тех, что прописанны были начерно, Дней и часов, что нами не прожиты. Гориславу стало не по себе – Раис как будто прощался, и это требовало отдельного, серьезного разговора. Что за ерунда? В век современных технологий покорно складывать лапки глупо! Он пошел ругаться, пылая праведным гневом. – Нет, это ты не понимаешь! – заорал в ответ на обвинения Раис. – Меня достало, меня все достало! Я лечусь, сколько себя помню, и мне все хуже! Мне никогда, слышишь, никогда не было так, что вот совсем хорошо. И от этой дряни, которую ты называешь лекарством, мне совсем хреново и толку никакого. Оставьте меня в покое! Горислав растерялся: тихий, спокойный мальчик превратился в тигра. В принципе, он бы умыл руки в любом другом случае, но внезапно понял, что привык к близости, к сопению под боком, к неспешным разговорам… Привык к неодиночеству и теплу. Привык, что не предъявляют требований, не лезут с досужими разговорами и просто принимают таким, каков есть. И он решил бороться за Раиса с самим Раисом. Бороться за себя. Он пустил в ход все красноречие, все свое мощное обаяние, подключил и актерский талант, но все потуги разбивались о равнодушное: «Нет». Горислав ненавидел это слово, и когда просто уговаривал принимать лекарства, и когда умолял пойти к врачам. К вечеру он выдохся. Исчерпал доводы и растерял аргументы. В груди клокотало. Злость, обида, неверие и внезапно болезненно-острое понимание, что это просто то чувство, которое он так часто изображал на сцене и которое, наконец, догнало и отомстило за неверие и слепоту. Он растерялся. Долго молчал. И потом тихо произнес, подойдя сзади и утыкаясь носом в макушку: – Пожалуйста. Ради меня… Макушка под его губами медленно качнулась в согласии. После очень большой паузы. Горислав понимал, что использовал запрещенный прием, но решил извлечь из согласия максимум выгоды. Он уже понял, что в России дергаться бесполезно, даже тряхнув связями и пустив в ход остатки былой славы. Нет, искать нужно было по зарубежным клиникам и центрам. Тех, кто действительно обладал и клинической базой, и опытом. Раис покорно сносил все, смирившись с решением Горислава лечить его за границей. Цюрих? Отлично. Ах, нет, Лейпциг? Ну тоже хорошо. Суета, беготня… Он бы не выдержал, но было надо. Раз это важно для Горислава, он потерпит. Его только расстраивало то, что на картину почти совсем не оставалось времени… Время превратилось в жадный водоворот, безжалостно засасывающий минуты, часы и дни. Оно утекало с чудовищной скоростью, и Гориславу казалось, что он ничего не успевает, что все идет наперекосяк. Он едва смог утрясти свои рабочие дела, перекроил график, чтобы никого не подставлять, и с головой ушел в сбор документов, переговоры с врачами – они по диагнозу давали умеренно оптимистичный прогноз, оформление загранпаспорта для Раиса и получение виз. День, когда им предстояло вылететь в Германию, выдался дождливым. – К счастью, – уверенно сказал везший их в аэропорт Константин. Горислав промолчал, смутно помня, что вроде бы примета говорила об ином – приехать куда-то в дождь к счастью. На самом деле все это было неважно. Главное, чтобы рейс не отменили или каких-то осложнений при контроле не было. Поэтому он несказанно обрадовался, когда они заняли свои места в бизнес-классе аэрофлотовского «Боинга». Раис с любопытством рассматривал сначала аэропорт, магазинчики беспошлинной торговли, потом салон самолета. Почему-то он не захотел сесть к иллюминатору, устроившись у прохода. – Страшно немного, – пояснил он. – Я тоже боюсь летать, – признался Горислав и пристегнулся – самолет уже выруливал на взлетную полосу. – Ничего, всего три часа, и мы на месте. – Угу, – Раис сжал пальцами ладонь Горислава. – Холодно что-то. – Сейчас плед попросим. Девушка! – и сам потом осторожно укутал Раиса в тонкую флисовую ткань типичного для Аэрофлота синего цвета. Раис сидел в кресле, сначала вцепившись в подлокотники, а затем нашел руку Горислава. Стало немного легче, хотя сердце продолжало биться тяжелыми рваными ударами, с трудом разгоняя густую от страха кровь по сосудам. «Ничего, ничего страшного, – уговаривал он сам себя, – всего три часа». – Дать тебе планшет? – Горислав погладил под пледом крепко сжатую руку. – Нет, что-то мне… Горислав почувствовал, как разжались пальцы на его руке, как ставшая вдруг тяжелой голова упала на плечо, и задохнулся от понимания и безысходности. Внутри как будто взорвался вулкан, заливая расплавленной магмой внутренности. Она поднималась все выше и выше, пока не достигла глаз. Хотелось выть от вселенской несправедливости. Броситься на пол и кататься по нему от боли, раздирающей нутро. Но он сидел в кресле, молча сглатывая соленые слезы, гладил безвольные холодеющие пальцы в последней ласке и смотрел в иллюминатор на то, как равнодушное солнце заливает слепящим светом рыхлую вату облаков... – Простите, вашему спутнику нехорошо? – рядом стояла стюардесса с профессиональной доброжелательной улыбкой. – Ему хорошо, – ответил Горислав и снова отвернулся, – ему очень хорошо…