Главный герой

Примечание автора. Эта глава писалась долго. Пожалуй, слишком долго. К этому привели самые разные обстоятельства и, пусть не все зависели от меня, я прошу прощения у всех, кто потерял свое терпение дождаться ее. Эта глава претерпела множество изменений и потерь. Эта глава должна была посвящаться поочередно многим людям, которые покинули меня или от которых ушла я сама - так сложилось. В любом случае, дальше мы будем идти разной дорогой и от этого мне становится грустно и свежо. Поэтому, эта глава посвящается всем непосвященным, затерявшимся, утраченным, стертым, ушедшим, оставившим и оставшимся. Берегите любимых. Рекомендуемая музыка: Lord of the lost – See you soon *** У каждого человека в жизни есть свои стороны света. Это те путеводные звезды, на которые мы задираем голову в трудные минуты, те самые ориентиры, что ведут нас наитием и чутьем. Кого-то за руку, кого-то пинками, кнутом, пряником или просто ласковым приглашением - главное, что они есть у всех. Эти стороны света - наши светящие во тьме маяки, которые не ошибаются; если ты правильно их нашел среди множества миллиардов, и не врут всю дорогу, при условии, что ты сам верен им и честен с самим собой. Ни много, ни мало. Мой север - могила папы. Обуреваемая ветрами со всех сторон гранитная плита с застывшей и навсегда холодной к прикосновениям улыбкой, что дала мне имя и прокляла своей любовью на вселяющую ужас ненависть того, кто остался из вас двоих, родители, в живых. И вся моя память в фотографиях, что тайком воровал из семейных альбомов: затертых, с замыленными от слез уголками, и кто разберет, мои они были, или отцовские. Мой юг - жар раскаленной печи. "Накорми человека, и ты спасешь его душу": кровь в венах моих рук бьется сильнее, когда в ладонь опускается ледяная сталь поварского ножа, а под быстрыми и отработанными годами движениями расцветает съедобная молитва. Радость - есть не в одиночестве, а счастье в улыбке и упоительном "ммм...", скользящим вместе с горячим соусом по губам, когда приготовленное тобою блюдо впервые пробуют, закрывая глаза от наслаждения и восторга. И не верьте интервью с заправскими поварами: этот звук самый искренний и многословный комплимент, который трогает сердца даже самых толстокожих шефов. Восток и запад – две стороны одного солнца. Волшебный свет и чарующая теплота бьются в сердце под хмурой маской и графитной корке татуировок, стоит только посмотреть на это вечно голодное чудо с карими глазами цвета горячего шоколада, что заворачивает мою душу в теплый, мягкий шарф клетчатой расцветки – именно такой Маршалл нашел у себя на полке, оборачивая вокруг моего горла и запихивая поглубже в вырез кожаной куртки, бубня под нос, что ещё одной моей простуды он не вынесет, а его пустой желудок и подавно. Мне влетает даже за то, что у меня нет шапки, и мой драгоценный, как выверенная гармония вкуса, бета обещает, что купит мне варежки на резинке, как носят все дети в яслях. Я бы засмеялся, не будь это так непривычно, и лишь усмехаюсь на вполне серьезные угрозы, судя по его насупившемуся виду. Ворошу каштановые волосы, пока они не скрываются взъерошенном ёжиком под вязаной шапкой, и заранее благословляю его делать всё, что вздумается, лишь бы продолжал улыбаться. Мой запах одеялом из острого кайенского перца и терпких ноток горького шоколада, стружкой оседающих на губах, обволакивает нас обоих, словно под куполом пряча наш – мой придуманный мир – от окружающих, и на какой-то момент, мне кажется, что мы напоминаем парочку. Семью, которой у меня никогда не было. Это больше чем приятная компания и гораздо сильнее слова «комфорт». Когда я встретил Маршалла, то нашел в нём отражение своей души, и пусть я никогда не искал любви, вся нетронутая сила моего сердца нашла в нём выход. Словно правильный ключ, верно подобранный к замочной скважине, он, не зная этого, сломал цепи, сковывающие меня, и опутал новыми, заключая в свою собственную тюрьму. Я не был влюблен в него. Я уже любил Маршалла. В первый день траура по его разбитому сердцу, морозный воздух оседал в груди приятным чувством зимней прохлады, оставляя в подвешенном состоянии прозрачные облачка пара, пока мы, решив прогуляться до Марлен-стрит, натужено пыхтели под тяжестью курток и разноцветным миганием светофора, даже успевая болтать о том, о сём. В моей голове давно зрели, наливаясь соком вдохновения, новые рецепты, и кое-какого оборудования не хватало. Беккеру, моей музе и главному дегустатору, стоило только издалека поддеть лишним вопросом эту тему, чтобы я болтал без умолку, ему на радость. Впрочем, сейчас это было то, что нужно: Маршалл отвлекался от своего горя, приносящего на его лицо болезненную гримасу растерзанной любви, а я, обычно не находя слов для красочного разговора, едва ли мог остановиться, захлебываясь ингредиентами. - … думаю, тыкву нужно потереть и мелко нарезать лук-шалот, будет очень нежное сочетание. Бланшировать овощи с мякотью грейпфрута и подать с карамелизированной морковью. А мясо… - Так, всё, - его смех прервал меня на полуслове, обрывая картинки того, как я мелко строгаю прожилки телятины на бефстроганов, и я поглубже закутался в клетчатый шарф, прячась от колючих снежинок, - ещё немного и я буду прямо как ты: не смогу думать ни о чем другом, кроме еды. - Кстати, в этом нет ничего плохого! Вот смотри, мясо… - Ну перестань! – Беккер смеется и это масло для моего сердца, а когда он шутливо пихает меня в бок, словно его метр семьдесят сравнятся с моими почти двумя, мне и самому становится смешно, легко и радостно. Внутри отнюдь не зима и я только надеюсь, что этот момент продлиться как можно дольше. Хотелось навсегда сохранить эти секунды: перезвон его смеха, тихий скрип снега под ногами, запах вступившей в свои права зимы, белый шум прохожих разговоров, тишину и покой. Собрать сухоцветами в старый гербарий, закрыть всё в медальон и носить, не снимая, на шее. Пусть сегодня на нас нападет тысячелетний сон, словно пришествие из древней сказки, оставляя легкость этого момента на века. Сигнал проезжающего мимо клаксона разрушил безмятежность, возвращая меня с небес на землю и подбадривая перейти пешеходные полоски, запорошенные снегом. Но что-то осталось, и мы пересекали улицу за улицей, каждым новым перекрестком рассеивая тяжесть прошедшего утра. Казалось, всё случилось не с ним или очень-очень давно – по крайней мере, я не видел больше той грусти, что скорбела в мягких глазах всю ночь, если, конечно, он не прятал её так ловко и умело в своем сердце, что я не мог разглядеть. Мы прошли Кранч роуд, свернув на Брегстон, и немного побродили в безымянных закоулках, срезая ненужный путь, чтобы, наконец, пересечь небольшую площадь, выходя к моей маленькой обители святая святых. Здесь, кроме порта, продавали лучшие овощи, самую свежую вырезку, не говоря уже о большом магазине профессиональной кухонной утвари. Помнится… - … когда я ещё только учился, то приходил сюда как в музей: денег не хватало на самый захудалый нож, не говоря уже о настоящем поварском. Торчал здесь часами, представлял, как буду готовить жаркое или ростбиф, какой венчик лучше ляжет в руку… - со стороны послышался сдавленный смех изо всех сил прикрываемый обеими ладонями, и я обернулся к Маршаллу. Тот откровенно хихикал, пряча широкую улыбку под варежками, но, поймав мой недоуменный взгляд, рассмеялся в голос, уже ничего не стесняясь. - Прости, прости. Просто ты так об этом рассказываешь, что я не смог удержаться. Знаешь, по тебе ведь и не скажешь, что ты… такой, - он выдерживает паузу, осторожнее подбирая слова, чтобы не обидеть меня, с такой тщательностью, словно это вообще возможно, - грозный с виду. Он выдыхает этот ярлык, словно признание давно вертевшихся на языке мыслей, и мне снова смешно, как и капельку грустно. Взгляд мимолетно цепляет отражение в витрине перед входом в магазин, оценивающе окидывает нас обоих: Маршалл, маленький, особенно по сравнению со мной, пухленький и в этом пуховике напоминает перевязанного шарфом снеговика, и я, чудовище выше на две-три головы с бесцветными, вымершими глазами. Пожалуй, и не удивительно, что мой вид не производит впечатление прилежного студента и неплохого повара. Скорее уж обдолбанного рокера, Сида, потерявшего свою Нэнси, к которому лучше не приближаться. - Да… похоже на то. - Ты не обязан соглашаться. - Да забей. Альфа-огр, эка невидаль, - вместо слов руки сами собой открывают перед ним дверь, впуская в помещение, заставленное плитами и фритюрами, уличный холод, от которого ёжатся продавцы, и я следую за ним огромной тенью, словно верный пес, охраняющий покой своего господина. Пожалуй, сегодня так оно и есть. Я не знаток чувств и отношений, поэтому проходя мимо стеллажей, стараюсь думать не о новой фритюрнице, а о пареньке, что семенит рядом и разглядывает хромированные поверхности с толикой любопытства. Мне хочется поддержать его, взбодрить, и я невольно цепляюсь за каждую улыбку, брошенную мне словно кость голодной собаке: готов грызть, не задумываясь, настоящая она или игрушечная, лишь бы пищала, хрустела на зубах, а Маршал улыбался. Мы ходим между рядами, и я рассказываю ему что-то о системе вентиляции в духовке, как правильно подвешивать вытяжку и почему на гриле мясо получается вкуснее, хоть его и очень легко пересушить. Мой спутник улыбается мне, рассеянно кивает, а мне стоит больших усилий заметить, что тому, постепенно становится скучно. И хоть это место манит меня, приходится с ним расстаться – купить новый набор ножей я смогу в любое другое время. Сегодня же оно всё занято тем, кому я был так редко, но так безгранично нужен. - Пойдём отсюда, - Беккер оборачивается на моё предложение, и какое-то время неуверенно смотрит, часто моргая. Он всегда так делает, когда стесняется, торопливо поправляет очки, сползшие на кончик носа, и мнётся, будто сомневается, имеет ли право на что угодно в этом мире. Когда-то он сказал, что беты – вторсырье. Обслуживающий персонал, фон для остального мира. Мне так и не удалось его убедить, что он особенный. - Мы же ничего не купили… - такой кроткий. Такой неуверенный. Такой милый. Мне хочется обнять его, прижать к себе, поднять на руки и унести как можно дальше от его горя и всех обид, что наносили ему в этой и предыдущей жизни. Моя рука ложится на его плечо, приобнимая, и я с ухмылкой довольствуюсь малым. - Купим в следующий раз, - теперь он хмурится, а в моей груди теплеет от того, как он по-детски очарователен. - Вообще-то мы уже здесь. Могли бы и сейчас купить… - Маршал пытается обернуться и вернуться в магазин, но я уверенно веду его к выходу, махнув рукой знакомым продавцам на прощание. В конце концов, бета сдается и, вздыхая, надевает шапку, на которой болтается объемный помпон – мне не удержаться, и я щелкаю меховой шарик пальцами, отчего тот качается из стороны в сторону, а Беккер дует свои пухлые щеки. Теперь он похож на хомяка. - Ну? Куда пойдем? Снег мягким одеялом укрывает Лондон. Белоснежные звезды падают с неба, припорошив многоэтажки, сроднившиеся со старинным фасадом города, туманом глотают крыши и щекочут нос, когда достигают земли. Моя безответная любовь окутана им словно ангельскими перьями, и я не нахожу слов, погружаясь в привычное молчание, лишь кивнув в сторону одного местечка. Может, он снова подарит мне свою улыбку. *** Примечание автора. Большое спасибо, что прочитали эту главу и вернулись ко мне. И, скорее всего, заметили, что стиль повествования во многом изменился. Не знаю, хорошо это или плохо, но пишу так, как текст ложится в руку. Буду рада любой критике, если она конструктивна.