Главный герой

Рекомендованная музыка: Snow Patrol - Chasing Cars Над центральной частью Лондона восходило солнце, покрывая мощеные улицы и снежные наледи ровным слоем плавленого золота. Спальня наполняется осязаемым светом и запахом, характерным для тех самых дней, когда мир кажется шире и больше, чем он есть на самом деле. Холсты, расставленные вдоль стен, начинают искриться, а свет, отражаясь от стекла, пускает солнечных зайчиков на кровать, не обращая внимания на невидимые преграды. В любой другой день, Маршал бы зажмурился и с недовольным ворчанием забрался под одеяло, выстраивая между собой и следующим днем плотный барьер в виде крепости из подушек. Но не сейчас. Этим утром он лежит в слишком просторной кровати, подложив под голову разрушенную крепость, и отстраненно смотрит в утреннее золото. В голове вертится безучастное «кто всё испортил?». Был ли это тот безымянный омега, встретившийся Клеменсу на обеде бизнес-партнеров? Или сам альфа, не сдержавший слова и пошедший на поводу у инстинктов? А, может, он, как бета, не знает каких-то хитрых премудростей омежьей жизни и не устраивал чересчур деликатного жениха? Разорванный вздох нарушает тишину комнаты: это не имеет значения. Он всё испортил. А кто конкретно, не так и важно. *** Грустная усмешка дернулась на распухших от рыданий губ, когда перед глазами возникло смущенное выражение лица возлюбленного, а в ушах снова прозвучала осторожная просьба расстаться. Глаза неприятно защипало, а сухое горло, раздражённое непрерывными всхлипами, болезненно засаднило. Коротким сигналом телефон предупредил о низком уровне заряда. Я пролежал всю ночь, держа мобильник в руке, думая, не написать ли ему. Что-нибудь короткое и непринужденное, просто, чтобы успокоить – он выглядел таким взволнованным, когда… «Мы же всё равно останемся друзьями?» «Прости, что был недостаточно хорош…» «Мне было хорошо с тобой. Надеюсь, я не один такого мнения о нашем романе. Желаю вам большого счастья и много деток. Обязательно пригласи на свадьбу!» «Что я сделал не так?» «Клеменс, мудила черствый, чтоб у тебя там всё отвалилось!» Да, что-нибудь из этого. Но за всю ночь я не отправил ни одного смс, бездвижно пролежав в постели, не выпуская телефон из запотевшей руки. В моменты прозрения от апатии тщательно и педантично перебирал каждый день за прошедшие три года, анализируя каждую фразу и предложение, выискивая неверный или лишний штрих. Когда он решил, что мы не можем быть парой? Может, на него так подействовала встреча с сотрудниками и их семьями? Вполне возможно, что, увидев детей, Клеменс осознал ненормальность своего будущего супруга? Но ведь он говорил, что они могут усыновить маленького… Каждый раз, когда я пытался разобраться в чем же моя ошибка, губы сжимались в тугую линию, а пальцы до боли стискивали телефонную трубку. Противный солнечный луч беспардонно мазнул по лицу и только я успел отвернуться от окна, зарывшись поглубже в одеяле, как грубым движением дверь в комнату открывается: на пороге стоит мой сосед по квартире с двумя дымящимися кружками. Судя, по аромату, свежезаваренный кофе. Оглядев меня от подушки до уголков простыни, он, недовольно хмыкнув, садится на кровать, протягивая мне одну из чашек: - Сливки, карамель, имбирь, - скривив пухлые губы, он пожимает плечами, - без перца. И если ты не выпьешь сам, я схожу за воронкой. Затекшие руки отдают зудом и слабостью, будто на кожу сыплют раскаленный песок, но я кое-как сажусь в кровати, прислонившись спиной к стене и забираю из рук Говарда злополучную чашку. И хотя сейчас меньше всего меня беспокоит, что мой голос может звучать чересчур трагически, я всё равно молчу и комната наполняется запахом кофе, карамели, горького шоколада и кайенского перца. Последние две нотки – это запах альфы, заботливо пообещавшего влить в меня утренний кофе любым доступным ему способом. Я пью обжигающий напиток маленькими глотками и разглядываю графитные узоры на руках друга. Ну, или приятеля. Говард отбивает ногтями по поверхности чашки незнакомый мне ритм, а черные глаза неотрывно смотрят куда-то в стену поверх недорисованных картин. Пара пальцев замотаны пластырями, и я мысленно продолжаю рисунок татуировки по памяти: влево, вправо, пируэт и красивый символ, кажется, кельтский. Не смотря на всю мою любовь к искусству, первый раз встретившись с этим альфой, легко теряешься: все доступные и сокрытые глазу участки его тела испещрены татуировками. Сбоку на шее распускается прозрачный лотос, перерастающий в шипы, опускаясь ниже и переплетаясь с выдуманными орнаментами, покрывающими спину и жилистые руки. При более смелом рассмотрении можно заметить, что кое-где татуировки перекрывают довольно глубокие шрамы, но я всегда вежливо проглатываю вопрос. А Говард сам по себе молчун, что совсем не вяжется с его вызывающей внешностью: тихих и спокойных альф нечасто встретишь, а уж тех, кто не бросается на каждое течное существо можно смело причислить к вымирающему виду. Но вот же, сидит на моей кровати представитель из Красной книги; сидит и разражено щурится наглому солнцу. И мне заодно. - Ты его съел? Я вздрагиваю от неожиданности. Глухой и низкий голос разбивает зависшую тишину, предлагая мне только вопросительно уставиться на внезапного собеседника. - Язык. Ты его съел? Мне остается только грустно покачать головой и, понурившись, уставиться на кружку с недопитым кофе. Вкусный. Говард работает поваром в одном из лучших ресторанов города. Собственно, благодаря ему я в любое время могу найти себе местечко в «Citizen Park». Клеменса этот факт всегда оставлял недовольным, несмотря на то, что он с удовольствием пользовался возможностью провести ланч в этом элегантном месте. Ещё бы! Там готовят самые вкусные бефстрогановы с белыми грибами во всем городе… Желудок сжимается в голодном спазме. Я поднимаю переполненные страданием глаза на моего потенциального спасителя. Говард запускает длинные разрисованные пальцы в густые смольные волосы и мне слышится полусмех-полувздох. - Знаешь, как готовить горячие бутерброды? - хриплый голос разносится по комнате, музыкальными волнами наполняя пространство. Альфа забирает у меня из рук остывшую кружку с испорченным кофе и кивает в сторону кухни, незамедлительно следуя выбранному курсу, - на горячую поверхность нужно налить немного масла, чтобы оно приятно шкварчало, но не подгорало. Это важно, потому что пригоревшее масло дает прогорклый вкус и неаппетитный цвет… Мне остается только запахнуться поглубже в одеяло и прошаркать босыми ногами за ним в соседнюю комнату. Светлую и уютную кухню, которую он оборудовал под себя и свои способности, наполняют запахи поджаривающегося румяного хлеба и ровный стук поварского ножа. - На сухую поверхность выкладывается сыр, желательно несколько различных сортов и остальная начинка, если ты привереда, - здесь он оборачивается к специям, стоящим прямо передо мной и усмехается куда-то в нашем направлении. Видимо, я «привереда», - затем немного поводить хлебом по поверхности, чтобы он пропитался маслом. Говард молчун. Обычно, в львиной половине разговора он участвует скупыми кивками и пожиманиями плечами. Но, если речь заходит о еде – его не остановить. Он будет стоять между корзинами с красным и белым луком добрых двадцать минут, определяя тот, что лучше подойдет к ужину. И не дай вам боже сказать, что это просто лук. В лучшем случае, вы ляжете спать голодным. Мне становится весело и легко. - Проверяем… - поддевая лопаткой тосты, он продолжает болтать о начинке и капризах некоторых избалованных художников, которые не понимают прелести сочетания сортов сыра без излишеств, - и надо всё время проверять готовность. Когда подрумянится, кладем один на другой, - тосты сливаются в единый бутерброд, а мой желудок готов петь симфонию Бетховена для кларнета, лишь бы это съедобное чудо поскорее досталось мне. - Слегка прижимаем, - сливочное масло тоненьким ломтиком ложится на подрумяненный хлеб, - понимаешь, здесь важна каждая мелочь, каждая деталь. Даже то, как ты подходишь с лопаткой к плите. - Если ты продолжишь издеваться, я тебе эту лопатку запихну в совершенно непредназначенное для неё место. - А лопатка-то здесь причем?! - То есть место тебя не волнует?! Наша шуточная перепалка разбивает мой кокон. Легким движением Говард подцепляет несчастной лопаткой основу моего мирозданья и привычным движением укладывает его на фарфоровую тарелку, с которой я не свожу взгляда. Тягучий сыр обжигает мне губы, и я мычу что-то нечленораздельное от наслаждения. Говард кривит губы в улыбке и пьет остывший кофе. - Я позвонил в ресторан и сказал, что заболел, - моя челюсть промахивается мимо лакомства, а глаза в ужасе таращатся на этого фанатика своей работы, - Так что мы можем с тобой отвести душу. Знаешь какие-нибудь средневековые пытки для недалеких альф, с членом вместо мозгов? – заметив моё слишком усердное мотание головой из стороны в сторону, он продолжает, - Можно сделать куклу вуду. Из соленого теста, например. Интересно, у нас есть шпажки? Или предпочитаешь шампуры? Я смотрю на его показушное копание в ящиках со столовыми приборами, вдыхаю аромат недавно сваренного кофе и свеже-поджаренного бутерброда и мне не так больно. Говард не из тех, кому вот так легко даются подобные речи и выкрутасы. И чего уж там говорить – год назад, сломав ногу, он всё равно рванул на работу, прямо в гипсе и не взял ни одного выходного. Мне дико смешно и приятно. В груди становится чуть легче. Наконец, откопав в недрах стола зубочистки, этот высокий мужчина стоит посреди своей кухни и рассеянно ерошит свои волосы. Огромный мальчишка, но никак не альфа-профессиональный повар, ну правда. Меня посещает коварная мысль: - Мы… можем зайти в шефмаркет на Марлен-стрит, - равнодушно пожимаю плечами и откусываю большой кусок от моего завтрака, - я пфедфочитаю фампуфы. Пробитая двумя пирсингами бровь дергается и Говард неуверенно кивает, скрывая радость под отросшей челкой. Облизав пальцы и, не давая ему опомниться, я скрываюсь за дверью в ванную комнату. Сегодня я буду не один и, если повезет, быстро вернусь в привычную колею. Да, именно так: через какое-то время всё пройдет. Разбитое сердце склеится, воспоминания размоются, а я не совершу больше подобных ошибок.