Сyffuriau

      Просыпаться утром было неловко. Крайне неловко. Медлительная сонливость быстро переменилась чуткой настороженностью. Так получилось, что проснулись они одновременно, но шевелиться не спешили, прислушиваясь к мерному дыханию друг друга. Рука Ника по-хозяйски расположилась на капитанской груди, а сам он, оказывается, упорно проигнорировав подушку, примостился на тёплом плече. Надо заметить, сам Ренард тоже скромностью не отличился, одной рукой прижимая Ника к себе, а пальцы второй переплетя ненавязчиво с теми, что принадлежали руке, лежащей на груди.       Это напомнило похожий жест тогда, в клубе. В груди что-то цепко защемило, и весь ореол домашности улетучился. Будильник на телефонах у обоих протрезвонил одновременно — и мужчины, словно по команде, встали. Молча. Слова бы только добавили неловкости.       Они не знали, что творится друг у друга в голове, не знали, почему от, вроде бы, спасительной тишины так разрывается сознание. Откуда чувство потери? Что такого произошло? Непонятно. Тишина прервалась шумом воды в ванной — Ник пошёл умываться. Шон же направился в кухню, чтобы приготовить какой-никакой завтрак в виде той же самой банальной яичницы. Не сговариваясь, они поменялись местами. Мазнули друг по другу обречёнными взглядами, но промолчали. То ли время не пришло, то ли слова все исчезли.       Всё так же храня таинственную тишину, они, поев, спустились вниз, к капитанскому внедорожнику. Говорить по-прежнему было не о чем, но тишина уже колола тонкими иглами кожу на затылке, дразня нервы нарастающим напряжением. Странным, тягучим. Вроде того, которое возникает в тех редких случаях, если человек через силу делает то, чего не желает.       Участок разбавил тишину десятками голосов. Они сделали вид, будто приехали по чистой случайности одновременно, действуя, словно два тайных агента. И разошлись, да настолько спешно, что со стороны это выглядело довольно забавно: начальник и подчинённый, точно меж ними посадили что-то очень пугающее, разбредаются в разные стороны.       Порознь оказалось не легче. Мысли одолевали волнами, то вливая в сосуд с мыслями недоверия, то загоняя туда страх, то тоску. Всё казалось слишком просто и сложно одновременно: всякое суждение брело, спотыкаясь о возникающие из ниоткуда препятствия, заботливо подкидываемые разумом. Мысли, начатые со слов «а что, если…», оказались самыми губительными.       День показался пыткой. Обоим. Укутав плюс десятками минусов, они выдвигали потешные теории, сокрушались над невообразимыми проблемами, препятствующими их пути. Сложно сделать первый шаг… Но что, если первый уже сделан?       Под завершение рабочего дня приехала Джульетта. Капитан наблюдал из своего кабинета за их радостной встречей, то и дело переводя взгляд на приоткрытые жалюзи. На самом деле это больно…

Но сколько можно бежать от самого себя?

      Как ни рассуждай, какие теории не строй, а бездействие — это всегда тяжело. Да, это легче всего: взять да и забить на всё. На себя, конечно, в первую очередь, хотя это осознаётся уже потом, когда поезд уже трогается.       Отвратительная суббота. Да и воскресенье начинается не лучше. Всю ночь Шон проёрзал на кровати, переворачиваясь с боку на бок. Что-то мерзкое, вползающее в душу, мешало. Он забылся коротким сном на час перед рассветом, но всё равно проснулся раньше будильника. В голове плыли сладким туманом воспоминания… О том, как они ехали в трейлер, потом как засыпали…       А всё-таки дурман оправдывает своё название. Вызывает привычку. К неповторимым ощущениям. Глупо, конечно, звучит «неповторимые ощущения»… Но по-другому так же точно сложно сказать.       В офисе в воскресенье вполовину тише, чем обычно. Ника на месте нет, Хэнка тоже. Этот факт успокаивает, однако где-то на задворках подсознания загорается сигнальный маячок тревоги. Но, работа — есть работа, и пока бумажки не закончатся, отлынивать не стоит…

***

      Среди документов в папке нашёлся тонкий дневник, нагло сдвинув работу на задний план. «Если связанным узами дурмана мешают обстоятельства, то итог может быть весьма печален», — всплывает в голове отрывок из записей. Настроение поднимает минутка воспоминаний об обещании вернуть дневник… А затем странные образы… подождите, что? Отрубленная голова, сливающиеся воедино крики и боль. Едкая, острая и ощутимая. Но эта боль не его…

Ник…

      Следом за мыслями раздаётся звонок. Детектив Гриффин.       — Добрый день, Хэнк.       — Капитан, — выдыхает детектив, словно только бежал марш-бросок. — Ник… Пропал… Опять…       — Разве он не с Джульеттой?       — Джульетта это… мертва. Ник пропал, капитан…       Связь обрывается прежде, чем он отвечает.

***

      И, после часовых поисков… нашёл. На пирсе. В самый последний момент успел.       — Не делай этого, Ник.       Оборачивается. Смотрит долго, с болью. Кажется, у них одно чувство на двоих. Одно, меняющееся вместе с ними. Одно, самое важное и самое сильное. То, которое сейчас донельзя тянет перетянутую струну. Немой вопрос «почему» застывает на его губах и долго, непозволительно долго остаётся без ответа. Аквамариновые глаза яркие от слёз, а белки изрисовались сетью красных сосудов. И, когда он уже начинает поворачиваться обратно, Шон срывается.       — Я тебя не отпущу.       — Почему?.. — шёпотом спрашивает Ник.       — Обещание… Ты помнишь?..

***

Послесловие

      Иногда хочется сказать что-то банальное вроде «и жили они долго и счастливо до глубокой старости, жили не тужили, да так и ушли»… Но это слишком… печально звучало бы в данном положении.       — Эм… Капитан, — тихо зовёт Ник. Что-то неладное произошло — ответа долго нет. Со всей внимательной обеспокоенностью вглядываясь в темноту, гримм молчит, нетерпеливо ожидая хоть какого-нибудь маячка.       — Ник, — спустя какое-то время тихо проговаривает Ренард из гостиной. — Избавься от привычки называть меня по должности. Мы не на работе.       — Хорошо, — тянет не то задумчиво, не то смущённо он и тише добавляет: — Шон…       — Что ты там бормочешь?       — Ничего, — пытаясь справиться с подступающим волнением, Ник самозабвенно мнёт одна в другой руки. Он слишком уходит в себя, не замечая, как возвращается и садится рядом Шон, и лишь почувствовав, как его притягивают к тёплой груди, возвращается к жизни.       — Привыкай, — тёплое дыхание касается виска, а затем стирается прикосновением сухих губ к коже.