Ромашки и репейники

Май 1946, Нюрнберг, Германия.

Поздняя весна, цветущая буйным цветом сирени и пахнущая нежными, по-летнему наивными цветами, разливалась с каждой секундой по улицам города, не минуя ни одного его уголка. Здание суда было под охраной советских, сменявшихся ровно раз в час. Впрочем, даже эту нехитрую работу они исполняли весьма неохотно: цветущая под окнами зала суда сирень вызывала в них сильнейшие чувства, которые отнюдь не располагали к охране военных преступников. Зал был занят, было заседание. Какое по счету — никто уже и не считал, наверное, потому что в подсчете таких моментов не было смысла. Оно просто было, тянулось несколько часов, отзывалось в наушниках присяжных и подсудимых одинаковым, монотонным звуком чужих голосов, не утруждающих себя менять интонации. Но и в это, нудное и такое осенне-тяжелое место проникала весна. Она струилась сквозь грязные окна, решетки и чьи-то разговоры на родном языке, чьи-то личные трагедии и обвинения, чью-то ложь и попытки самозащиты. Запах сирени разбудил Риббентропа. Йоахим, когда-то дипломат и еще раньше — торговец шампанским, резко поднял красивую голову. Нет, он не спал — это было не в его стиле, он просто слушал и впадал в прострацию, как слушают обычно нудную лекцию в университете или пустую болтовню жены и её подруги, зашедшей к ним на чай. Сейчас же его чувства медленно пробуждались от этого сна его разума, и Риббентроп полностью отдался во власть весны. Нет, он не сделал ничего криминального: его источник с криминалом был исчерпан, и теперь его самого обвиняли чуть ли не в пособничестве дьяволу. Йоахим несколько раз вдохнул и выдохнул. Форточка была открыта, и бывший дипломат ощутил на себе всю силу нюрнбергской весны. Он даже хотел было пожалеть, что не был в этом городе до того, как, но тут закончился уже вполне физический сон одного из его соседей. Сосед в этот раз сидел слева от него, нахально завалившись спать на плечо своего формального соучастника, несмотря на разницу в весовой категории, размерах и вообще на то, что они знакомы лично только с того момента, как его зад приземлился на место бывшего и совсем ненавязчивого соседа Йоахима. Тот уже успел сто и еще один раз пожалеть, что он вообще с этим связался и настойчиво сел на своё старое место. "Ну что, проснулся наконец, козёл австрийский?" — злобно подумал Йоахим, но вслух по понятным причинам ничего не произнёс: инстинкт самосохранения у него, в отличии от его соседа, работал как часы. Нет, у Эрнста Кальтенбруннера не было к Йоахиму никаких претензий. Более того, поведение его соседа было ему абсолютно параллельно: отделять мягкое от теплого он научился еще классе в третьем, только вот мало использовал это умение. Обычно он даже не замечал бывшего дипломата, да и дела до него у Эрнста не было. Но на этот раз он, решив сесть вперед, рядом с Риббентропом, невольно изменил что-то в своей и его жизни. Впрочем, по логике вещей, он и так изменил уже много что самими фактом смены местоположения. Более того, ему стало настолько скучно на заседании, что бывший адвокат не стал ждать конца, а просто пристроил мощную голову на плечо бедному Йоахиму и погрузился в мир грёз. Видимо, Риббентроп слишком громко вздохнул и, хуже того, пошевелился: Эрнст проснулся. Сон его не был глубоким, он слышал все, что происходило снаружи, но не реагировал на это: так бывает, когда засыпаешь в метро или в трамвае с мыслью не проспать свою остановку. А здесь его разбудили, и разбудили намеренно и настолько чисто и красиво, что он даже не сразу понял, что случилось. Будь это в другом месте и в другое время, Эрнст бы наверняка сорвался. Наорал бы, обматерил, дал бы по холеной дипломатской роже, пригрозил бы, в конце концов. Но либо Риббентроп был нежной ромашкой, либо Кальтенбруннер еще не до конца осознал происходящее и не успел выпустить загнутые шипы репейника — ничего этого не произошло, он только повернулся к открытой форточке и вдохнул запах весны. С этим вдохом воздух в его легких кончился: Риббентроп решился посмотреть ему в глаза. Здесь, этой весной в этом месте, его глаза выглядели не так, как прежде. Они еще блестели после сна своим темно-янтарным цветом с проблесками рыжеватых пятен у зрачка. Йоахим долго смотрел в них, находя там все разные и разные завихрения пятен и полосок на радужной оболочке. Наверное, это был либо инстинкт, либо влияние весны, но ему уже было всё равно: он смотрел в глаза соседа как идиот, и, что еще хуже, сосед отвечал ему тем же: рискнув приоткрыть для себя завесу взгляда Риббентропа, Эрнст почти утонул в льдисто-голубом море утренне-весенней нежности, так мало подходящей этому месту. Они смотрели друг другу в глаза почти минуту. Неотрывно, красиво и как-то по-детски наивно, как будто они дети, а не военные преступники, и максимум, что им грозит —лишиться сладкого, а не жизни. Никто из них двоих не знал, что делать дальше. Не знал, не хотел, не понимал и не хотел понимать, но осознание уже начинало прокрадываться в голову Риббентропу. Он вышвырнул его из головы, как выкидывают непонятный мусор, чтобы не мешал, и просто насладился чужим взглядом, взглядом человека, с которым они иногда обменивались тихими приветствиями и ещё более тихими, загнанными и слабыми "Зиг Хайль". Это не было ни для кого секретом, да они это и не отрицали: все так делали. Возможно, так и делали, но никто ещё не смотрел друг другу в глаза и не переполнялся внезапной любовью к полузнакомому человеку из совсем другой сферы деятельности. Они могли делать это вечно, но прекратили как-то резко, сильно и синхронно, как будто их насильно растащили по разным углам, прервав при этом их связь. Впрочем, она не прервалась: Йоахим внезапно коснулся пальцами руки Эрнста. Первая связь была положена, дальше все ограничивалось только их фантазией и наблюдательностью охраны. Хотя это было последнее, о чем они беспокоились: в данный момент им ничего н было нужно, кроме друг друга. А это у них как раз было в наличии. Это было бы странным, если бы он не ответил на прикосновение Риббентропа. Напротив, он сделал самую закономерную вещь из всех закономерный вещей, которые он делал за свою жизнь: он мягко взял его руку и сжал в своей. Йоахим, как кот, который долго ласкался к занятому хозяину и наконец урвал такой редкий и от этого еще более вкусный кусочек его нежности и внимания, не стал вырываться. Он просто держал его за руку и не хотел отпускать: сложно отпустить то, что ты уже любишь, но вот так близко знаешь всего первый день. Первый весенний день, первый нежный взгляд, первое прикосновение. Они не стали отпускать друг друга, ведь ждать окончания заседания им было гораздо легче вместе. Они не сказали ни слова, им просто хватало нежного и молчаливого своего общества, взгляда и буйного цвета нюрнбергской весны. Она цвела ярким цветом, будоража мозг охраны запахом первых цветов сирени под окнами суда, она разливалась, затапливая своей нежностью и непомерной, почти детской, но более серьёзной и оттого какой-то спокойной радостью сам зал. А Риббентроп и Кальтенбруннер держались за руки, наслаждались своей последней весной, только предполагая, что она может быть последней.