die weisse Katze
10 августа 2015 г., 11:44
Май 1946, Нюрнберг, Германия.
Тот март, разрушительный, холодный и такой переломный март, закончился месяц назад. Или больше, Йоахим не считал. Эрнст, впрочем, тоже, но всё это не так важно. Не для них, не для двух притянутые противоположностей, не для двух теней бывших нацистов. Бывшего дипломата, бывшего начальника СД. Всё это в прошлом. Всё, все дни, все цвета и цветы, все вдохи и выдохи, всё это ушло в прошлое, утекло, потеряло всякое значение. Остался только Нюрнберг и май, их последний май, с сиренью в воздухе и с зелёной травой на газоне возле тюрьмы. Остался только тот день, растянутый до немыслимой величины, достигающей бесконечности и не удержавшийся. Остались только короткие вздохи, только взгляд и только нежные тонкие пальцы Йоахима на руках Эрнста, только тихий шёпот, только какое-то зарождение чужих, неправильных и неподходящих времени и месту чувств. Остались какие-то чужие голоса переводчиков и переводчиц в наушниках, остался только бело-серебристый свет, проникающий в зал суда сквозь мутные окна и сквозь решетки на этих же окнах. Осталось вялое, тягучее, как жевательная резинка или как смола с дерева, ожидание. Чего именно, никто объяснить не мог, но ничего хорошего оно не предвещало. Напротив, оно пугало, как пугает шорох в совершенно пустой кухне или же звуки жизни в давно уже заброшенной квартире. Просто оно было необъяснимым, болезненным и каким-то утонченно-пугающим, как будто пытать собирались медной проволокой вместо обещанной арматуры. Каким-то странным, инстинктивно-сигнальным, как угроза, высказанная завуалированно и в шутку, но заставившая действительно бояться. "Как Риббентроп на подписании пакта." Эта мысль, проскочившая среди многих и многих других в один-единственный отрезок времени в голове у Кальтенбруннера, заставила его шелохнуться. Вздрогнуть, сжав руку Йоахима чуть сильнее, незаметно, но неосознанно. Как дикое животное, приходящее за помощью к беспомощному, но такому недостижимому и оттого кажущегося сильнее человеку, как что-то неправильное и прекрасное в своей неправильности, как что-то, связанное с Йоахимом. Эрнст еще тогда, в далёком и весёлом 1939, когда война ещё была блицкригом, когда всё ещё было сильным и свободным, заметил в Риббентропе что-то особенное. Что-то, что заставляло задержать на нём взгляд ещё раз, а потом ещё и ещё. Тогда начальником РСХА был Гейдрих, тогда надо было строить карьеру, тогда некогда было смотреть на министра иностранных дел. Зато теперь, на Нюрнбергском процессе, есть время. Да, не так много, но всё же есть. Всё же можно насладиться тем, кто почти 7 лет назад привлёк внимание перспективного нациста, тем, кто заставил его сердце пропустить удар, тем, кто сейчас, в мае 1946, не вырывает руку и не отворачивается, а наоборот, гладит его пальцы своими. И от этого становится почему-то приятно, и даже не страшно и не больно, а просто безгранично нежно и приятно. Потому что у Риббентропа непривычно холодные мягкие руки. Потому что через несколько секунд Йоахим мягко отпустит его руку, а ещё через секунду положит свою ему на плечо, обнимет и прижмётся с нежностью котёнка. Потому что он прошепчет всего несколько слов своему новому и непривычному, но уже такому близкому и нежному соседу на ухо всего несколько слов, оставивших след в его памяти до самого конца. "Ich liebe dich, Erni." Четыре. Четыре слова, четыре мягких, ласковых и почему-то непривычно-тревожных слова. Эти слова, сказанные ему уже многими, и Лизель, и фон Вестарп, но вот Йоахимом — впервые. И от этого ещё более нежными, честными и какими-то беззащитно-правдивыми, от этого ещё более разрушительными, как взрыв ядерной бомбы. Потому что это были звуки потерянной и убитой надежды, звуки его нежного, срывающегося и пустого шёпота. Потому что это прошептал бывший министр иностранных дел, хоть и спустя 7 лет после первой, глуповато-гаденькой и жестоко отогнанной, мысли Эрнста об этом моменте. Потому что Йоахим коснулся его уха своими тонкими и горячими, как у котёнка, губами. И Эрнст вздрогнул, не найдя в себе сил оттолкнуть его, прогнать, отвергнуть Йоахима, такого маленького и тихого, как маленького котёнка, забравшегося к хозяину на кровать в поисках ласки и ещё какого-то, непонятного и неизведанного, но такого нежного и тёплого чувства. Чувства, которое Йоахим опрометчиво, но почему-то относительно точно назвал любовью. Чувства, на которое Эрнст ответил лишь выдохом. "Ich dich auch." Три слова, как пёрышки, сорвались с его губ. Три слова, от которых Йоахим мягко коснулся губами его щеки, от которых его переполнило чувство нежности, от которых он умер, сгорел, как феникс, и возродился во что-то прекрасное, трогательное и беззащитное, такое, как новорожденный котёнок с мягкой, тёплой шёрсткой, пахнущей нежностью, молоком и мамой. У Йоахима была красивая ангорская кошка, стабильно раз в год приносившая ему котят. Котята были, как правило, белоснежные, и сквозь белый мягкий мех просвечивала тонкая розовая кожица. Йоахим любил прижиматься лицом к мягкому животу своей любимицы, зарываться носом в белоснежную лёгкую шерсть и забывать обо всём, о работе, о Рейхе, совсем-совсем обо всём, оставляя в памяти только белую кошку, мягкую шерсть, нежных котят. И, коснувшись Эрнста, Йоахим опять ощутил то самое чувство. Ощутил и сам испугался своих мыслей: мощный экс-гестаповец, больше напоминавший уголовника, чем доктора юриспруденции, никак не подходил на роль нежной мягкой кошки. По крайней мере, внешне: реакция на слова Йоахима, такая необычно-ласковая, такая тихая, чистая и какая-то безысходная, будто обнажающая пустоту в душе нацистского преступника. Пустоту и страх, чувство близкой смерти, обрушенное чувство собственного достоинства и какой-то отклик на нежность Йоахима. Тихий, умирающий, слабый, но отклик. Ещё живой, ещё тёплый, как новорожденный котёнок, отклик. И у Йоахима в голове промелькнула мысль, что, может, всё ещё изменится, что их не повесят, а посадят, и они будут жить, дышать, может даже они не забудут друг друга, оставив в памяти тот день, те слова, прикосновения и нежный поцелуй в щёку. И Йоахим, и Эрнст надеялись на одно и тоже: на жизнь, на веру, на тот тихий день, на тот момент казавшийся чем-то вроде разрыва ядерной бомбы в спокойном океане. И они всё же хотели жить.
