unzip my chest

— и где шлялся?  на тумбу летит свернутая трубочка Франклинов (чуть толще, чем в прошлый раз), а следом за ней — веснушчатое тело на мятые простыни.  — и никто не— — за мной присматривают три громилы на охране — никакой сукин сын даже не подумает куда-то сунуть свои грязные руки, ладно? перестань сходить с ума, благоверная. — отвали, а, — средний палец висит в воздухе долю секунды и переменяется невынужденной улыбкой на бывшим озабоченным лице. — устал?  — тереться о пьяные мешки с песком? да, самую малость, — Йен громко вдохнул и на выдохе пронес всю фразу. — самую малость, — и зевнул.  — что, сегодня никаких смазливых мордашек? — Мик почти тихо (но точно с задуманной грацией) уронил себя на натянутый белой простыней матрас и затянулся остатком сигареты.  — чего же, заходил один. шатался по клубу, у бара сидел, на меня постоянно пялился. и Мик понемногу кипел. дым, слетавший с его губ, тек в потолок и в щель плохо закрытых окон, пальцы крепко сжимали складки постельного белья, и тело твердело, как лава день спустя извержения.  — работать мешал: жрал взглядом, пиво свое потягивал, облизывался. ну, я к нему подошел, очень близко, сказал, — Йен поднялся на локтях, чтобы мягко коснуться губами мочки уха Микки, и следующие слова хрипло прошептал: — «бойфрендов обслуживаю дома», — захватив в рот мочку, он пропустил ее через зубы и поцеловал прямо за ухом.  нет, Микки, конечно, снизу, но не из краснеющих и хихикающих — он крепкий парень, что в состоянии заломить руки за голову, прижать запястья к подушке и положить лейтенанта на лопатки.  — скажешь это еще раз — язык вырву.  нет, Йен, конечно, сверху, но  — бойфренд.  тон Микки меняется, стальнеет, дымится и басит; запястья держат покрепче морских узлов, а напряжение уже бурлит в животе и очень норовит взорваться на губах, чужих: — снимай футболку.  Йен выдерживает секундную паузу, как любой порядочный мальчишка, и продолжает взглядом из мягкой платины убивать корабли Микки («В6?» — «Ранил!» — «В7?» — «Мимо!»), как делал бы любой порядочный солдат. длинные пальцы хватаются за кромку ткани, и торс постепенно, как долго грузящаяся картинка в интернете, оголяется. Микки удается не переставать вести бой и в самых экстремальных условиях, и на голое тело он не бросает и полувзгляда. пока что. — ложись на живот. он перевернулся и выдохнул, готовясь к лучшему худшему.  на бедрах крепко зарекомендовался Микки, и в воздухе зависла минута.  голая спина мерзла, усталость понемногу отключала электричество корпоративного комплекса «Галлагер, Inc», и дышать становилось все страшнее — не хотелось портить момент своим вдох-выдох.  в секунду, когда в рыжей голове бегали мысли о чем угодно, но не величественно сидящем на его бедрах Милковиче, теплые пальцы пробежались по позвоночнику. как капли росы падают с листочков: не заметил — и пропало.  следующая волна ударила резко, но нежно: крепкие руки сжали плечи, подавая их вперед, а затем назад, большими пальцами массируя шею.  раз, два, три, движения сильные, заботливые, неумелые, теплые, Йен тихо стонет в подушку и выгибается под касаниями; поясница, копчик, упирается одной только грудью в матрас. руки давят на плечи сильнее, расслабляя каждый зажатый нерв, согревая каждую уставшую мышцу; в своеобразный ритм вписывается новая мелодия: под загривком рыжих волос оставляют на коже темно-красных бабочек теплые губы — они нежные, однодневки, вспорхнули и исчезают. звуки, скользящие с губ, Йеном больше не контролируются, зато берут контроль над Микки — ведут его ниже, заставляя обрисовывать поцелуями, словно мягким карандашом для штриховки, линию лопаток, соединять созвездия веснушек на спине, массажировать и гладить руки, бока, живот. бабочки задерживаются под ребрами, на пояснице, на бедренных косточках, возвращаются на позвоночник и лопатки. руки снова держат плечи, медленно их расправляя, и губы целуют за ухом.  — Йен?  и больше никаких звуков: его розовые губы разомкнуты, веки прикрыты, по ним танцуют венки, и грудь то поднимается, то снова вжимается в матрас.  — эгоист. я и живот хотел поцеловать.