Если

Жизнь течёт своим чередом, дни рождаются и умирают, оставляя за собой длинный след из недель, месяцев, годов. Прячась от людских глаз, время тихо ходит рядом, вплетая в чужие волосы седину, подрисовывая лицам морщинки. Вчера. Сегодня. - Что, если завтра не наступит? – с тихим шелестом перевернулась глянцевая страница. Оикава разлёгся на кровати Иваизуми, без особого интереса листая найденный в стопке ненужной макулатуры журнал. Пока он бездумно болтал в воздухе ногами, скользя глазами по мелким буквам, по-турецки сидящий на полу хозяин комнаты пытался реанимировать старенькую приставку, глухо ругаясь под нос. - Ива-чан? – снова позвал Оикава, не дождавшись ответа. - Чего тебе? - Я спросил, что ты будешь делать, если завтра не наступит? - Расстроюсь, - отмахнулся Иваизуми, обречённо вытягивая какой-то провод из разворошённых внутренностей приставки. Её было уже не спасти. - Ты не сможешь расстроиться, Ива-чан, - терпеливо объяснил Оикава. – Ты даже не проснёшься. - Тогда не вижу в твоём вопросе никакого смысла, - буркнул Хаджиме. - Но представь! Ты знаешь, что завтра наступит конец света. Что ты будешь делать? - Расскажу всем остальным. - Ива-чан! Все знают, что завтра миру придёт конец, подумай о себе! В этот момент несчастный прибор, и так проживающий не лучшие свои дни, харкнул током, заставив Иваизуми инстинктивно отшатнуться и выронить отвёртку. Маленькая игровая приставка, исправно работавшая десять лет, отдала свою электронную душу электронному богу. Хаджиме сложил ладони в молитве и почтительно замолчал, игнорируя нетерпеливый взгляд Оикавы, иголками коловший его затылок. Иваизуми никогда не страдал вещизмом, но и в его комнате прятались дорогие ему предметы, самые разные по форме и виду. Приставка, подаренная отцом на его седьмой день рождения, была одним из них. Вереница воспоминаний, связанная с цветными пикселями, прыгавшими по чёрному фону, искрами пролетела перед глазами Иваизуми. Вот он сидит, едва не прижавшись носом к толстому экрану, и лихорадочно щёлкает кнопками на джойстике, управляя крошечной красной машиной, стремительно несущейся по трассе. Рядом, локоть к локтю, устроился Оикава, такой же разгорячённый и всем сердцем желающий победить. Вот ему двенадцать – за окном хмурится небо, а рядом с Хаджиме смеётся Оикава, привалившись к нему плечом. На экране снова два автомобиля, но теперь Иваизуми безбожно отстаёт от хихикающего друга – кнопки скользят под внезапно вспотевшими пальцами. Когда Хаджиме было четырнадцать, он часто ругался с Тоору из-за его поздних тренировок, из-за сотни волейбольных мячей, раскиданных по скрипящему полу, из-за ключей от спортзала, лежащих на книжной полке. Но каждый раз, шмыгая носами от злой обиды, они устраивались перед телевизором и били по кнопкам так, словно хотели проверить, что сломается раньше, пластик или их уже загрубевшие пальцы. Когда им было по шестнадцать, Оикава начал встречаться с девушкой из другой школы. Иваизуми играл один, соревнуясь со скучным, предсказуемым компьютером, а потом и вовсе перестал, собрав все игры в коробку и закинув её на шкаф. И вот ему семнадцать лет, Оикава опять рядом, но приставки больше нет. Время не щадило никого и ничего. Пробил час и его старой подруги. - Ива-чан, прекрати меня игнорировать! – недовольный голос Тоору звякнул откуда-то сзади, оторвав Иваизуми от красочных мысленных изображений райских садов, в которые попадает сгоревшая техника. - Ты всё о конце света? - Именно. Иваизуми посмотрел на отвёртку в своей руке, попытавшись представить себя перед лицом неизбежного апокалипсиса. Но в его голове играла мелодия из заставки любимой игры, отдаваясь эхом от бессмысленных, путаных мыслей. - Не знаю, - наконец признался он, пожав плечами. Фыркнув, Оикава отбросил журнал в сторону и свесился с кровати вниз головой, изучающе глядя на друга. Тёплого шоколадного цвета глаза скальпелем прошлись по лицу Иваизуми, словно Тоору хотел вскрыть его черепную коробку, вытянуть из неё все его мысли и разложить перед собой на полу. От него было почти невозможно что-либо спрятать, будь то упаковка мятных леденцов, подарок, купленный за неделю до дня рождения, или вязкий, тщательно скрываемый страх перед предстоящим матчем. Иваизуми терпеть не мог этот взгляд: совсем как осуждающе яркий свет прожектора, он будто высвечивал все неловкие подростковые переживания, засевшие в его голове. Назло Оикаве, Хаджиме скосил глаза, высунул язык и снова склонился над приставкой. - Займись чем-нибудь полезным, - посоветовал он возмущённо выдохнувшему Оикаве. В ответ тот слез с кровати, на четвереньках подполз к нему и обнял со спины, удобно устроив подбородок на его плече. Иваизуми вздохнул и принялся собирать с пола инструменты, половиной из которых так и не воспользовался. - Если бы мне оставалось жить всего день, - прошептал Оикава, - я бы провёл его с тобой. - А как же твои родители? Сестра? Такеру? – поинтересовался Хаджиме, между делом раздумывая, куда лучше пристроить отвёртку, рядом с плоскогубцами или маленьким молотком? - Может, с ними я бы провёл первую половину дня, а с тобой – вторую? – немного подумав, спросил Тоору. – Постой, - он отстранился, упёрся руками в пол и уставился в потолок. – А мои милые поклонницы? И друзья из школы? Получается, у меня и времени-то на тебя почти нет, Ива-чан! Как насчёт последних трёх часов? Думаю, к тому моменту я освобожусь. - Ты серьёзно? - Только не говори, что это тебя обижает. В конце концов, Оикава-сан принадлежит не тебе одному. - Да кого это волнует, придурок. Ты веришь в конец света? Тоору снова замолчал. С минуту они сидели в тишине, Иваизуми уже закрыл отцовский ящик с инструментами и привёл приставку в прежний вид, кое-как засунув внутрь провода и закрутив обратно крышку. - Жалко её, - вдруг сказал Тоору, потянувшись к приставке, чтобы ласково провести ладонью по потёртому серому корпусу. - Да уж, - Хаджиме согласился, рассеянно глядя на шаткую горку картриджей с играми. Их тоже предстояло отправить на помойку. - Мне будет не хватать твоих позорных проигрышей. - Не помню, чтобы я хоть раз тебе проиграл. - Странно, потому что обычно я во всём и всегда у тебя выигрываю. - Обычно ты закатываешь истерики, когда не можешь пройти уровень в Марио. - Ива-чан, мне было восемь. - Нет, тебе было пятнадцать, и ты пытался вытрясти старину Марио из игры, обзывая его «ничтожным плебеем». - Ты бредишь, - пробубнил Оикава, спрятав порозовевшие щёки за чёлкой. Иваизуми хмыкнул и, потянувшись, улёгся на пол, положив голову на колени Тоору. Тот тут же принялся перебирать чёрные прядки, торчавшие во все стороны, что-то мурлыкая под нос. Хаджиме думал о том, через что ему пришлось пройти, чтобы эти длинные пальцы ласково ерошили его волосы. Не так-то просто было свыкнуться с внезапно проснувшимися чувствами к лучшему другу. Несколько лет он отрицал, ненавидел, презирал самого себя, мечтая выцарапать наружу предательское сердце, с чего-то вздумавшее биться для одного Оикавы. Каждый день Иваизуми сражался с собственными глазами, невольно следовавшими за длинными ногами, тонкими запястьями, капельками пота, прятавшимися между ключицами. Ему хотелось поймать ладонями звонкий смех и никуда не отпускать, хотелось подбирать случайно оброненные слова и аккуратно вкладывать их между страницами своих воспоминаний. Он бесконечно ревновал и досадовал на себя из-за этого: в конце концов, такие же глупо влюбленные, как и он, девушки не были ни в чём виноваты. Просто им повезло чуть больше, чем ему, вот и всё. Впрочем, никакие угрызения совести не мешали ему с безжалостной точностью отправлять волейбольные мячи в затылок Оикаве, видит бог, идиот заслужил. Одним апрельским вечером всё закончилось. Над ними кружили первые, совсем ещё бледные звёзды, а Оикава кусал губы и просил идти медленнее. Потом остановился рядом с тремя пластиковыми мусорными контейнерами и тихо звал Иваизуми по имени, словно это было единственное слово, что он помнил. Хрупкая надежда в широко раскрытых глазах, и мир остановился. Они вцепились друг в друга и целовались, забыв о шумном городе, о людях, о своей израненной, болезненной любви, ведь стремительно темнеющее небо спрятало их в своих широких ладонях. Пожалуй, это был самый счастливый момент за все семнадцать прожитых бок о бок лет. Даже несмотря на то, что они так и не смогли произнести вслух то, о чём так долго и мучительно молчали. О том, что всё произошло на фоне ярких контейнеров, полных мусора, они предпочитали не вспоминать. - Всё однажды придёт к концу, - медленно проговорил Тоору, положив ладонь на лоб Иваизуми. – Приставки ломаются, выходные заканчиваются, люди расходятся. Вздохнув, Хаджиме приподнялся на локтях и щёлкнул Оикаву по лбу. - Ай! - Придурок. - Варвар! - надулся Тоору. - Конец, конец, заладил, - Иваизуми фыркнул, с удовлетворением наблюдая за тем, как по лбу Оикавы расползалось красное пятно. - Даже если завтра не наступит, я буду с тобой сегодня. Так что заткнись. Глаза Оикавы расширились в изумлении, он открыл было рот, чтобы что-то ответить, но не стал. Вместo этого он кивнул и улыбнулся так, как улыбался только Хаджиме, мягко, без тени тревоги. Так, как улыбался тогда, когда хотел сказать, что верит ему, что понял его. Пока у Иваизуми получалось находить под длинными опущенными ресницами страх, ловить растерянность в уголках губ и превращать их в радостную улыбку. Пока Оикава находил опору в ещё неумелых, нескладных, но уверенных и честных словах, пока они были вместе – мир мог исчезнуть хоть сто раз. Потому что у них всё точно будет в порядке.