Трагикомедия смерти и воскрешения Тима Дрейка в пять стадий принятия

Брюс не мог дать ему уйти. Сейчас ему было даже не важно, что именно произошло. Сейчас он должен был вернуть его к жизни. Подготовить к возвращению и вернуть. Вернуть. Вернуть. Во что бы то ни стало. Когда Дэмиан погиб, Брюс разработал несколько планов, как его оживить, если Дэмиан не проснётся, как когда-то Джейсон. Он облетел почти всю планету, исследовал все известные ему способы воскрешения и даже разобрал Франкенштейна. Сейчас, похоже, мироздание само подсказывало ему правильный выбор. Ближайший морг оказался всего в нескольких кварталах. Брюс забросил в вентиляцию бомбу с сонным газом, дистанционно вывел из строя камеры, снова взял на руки мёртвого Тима и поспешил в операционную. Ему предстояло много работы. Тима нужно было собрать заново. Сейчас, когда лёд подтаял, стало очевидно, что обморожение его, как минимум, изуродовало. Он отморозил себе руки и пальцы на ногах, кожа во многих местах потемнела. У Тима не было глаза и он был обескровлен. Но всё это Брюса не пугало. Он был готов отпилить своему приёмному сыну кисти, чтобы заменить их на чужие, здоровые, готов был заштопать, залатать отмороженные участки кожи. Ему нужен был новый зрячий глаз и новые пальцы на ногах. Молния, может, и запустила бы ему сердце, но разве был бы от этого толк, если бы Тим пришёл в себя в искалеченном теле? Брюс работал быстро, но осторожно. Он нашёл несколько неопознанных тел, которые пожертвовали ему кожу со спины. Потом раздел Тима и принялся штопать. Срезая обмороженные участки кожи, он заменял их на обрывки чужой, превращая тело Тима в пятнистое подобие древней выцветшей карты. Он шил аккуратно, как никогда в своей жизни, оставляя ровные аккуратные стёжки, мелкие и одинаковые, в отличие от привычных крупных. Потом он выбрал двух Джонов Доу, руки которых по размеру и форме были похожи на руки Тима, и взялся за пилу с ножовкой. Но после этого ему ещё предстояла кропотливая работа — нужно было собрать мышечную ткань, соединить её, сплести одно с другим. Он заменял одну деталь на другую и сшивал мышцы, будто провода скреплял. Это, пожалуй, заняло у него больше всего времени. Он не мог позволить себе сейчас ни единой ошибки. Он должен был сделать всё идеально, чтобы, очнувшись, Тим ни в чём не нуждался. Не чувствовал себя калекой. За окном снова несколько раз громыхнуло, будто гигант сделал фотографию со вспышкой. Брюс зашил перерезанное горло, предварительно вправив Тиму трахею. А потом он снова обошёл весь морг, внимательно рассматривая незрячие глаза мертвецов. Ни один не казался ему подходящим. Все они были слишком пустыми, слишком блеклыми. Брюс не хотел бы, чтобы Тим остался слепым хотя бы на один глаз. Но он не мог взять глаза мертвецов. Поэтому он вернулся и впервые за всё это время стянул маску. Перерыл шкафчик с медикаментами в поисках обезболивающего и вколол себе, введя иглу под кожу на виске. Сейчас он даже не особенно думал о том, насколько это опасно или целесообразно — у него просто не было выбора. Он должен был вырезать, вытащить себе глаз, чтобы проснувшийся Тим был зрячим. Ему это намного нужнее, чем Брюсу. Брюс — Бэтмен. Ему не нужны оба глаза, чтобы быть опасным, чтобы внушать ужас в сердца и души мелких пакостников и крупных преступников. Он и с одним глазом сможет повязать Двуликого, прижать Пингвина, переломать все до единой косточки в теле Джокера. Но Тим был другим. Он был моложе и умнее, слабее и неопытнее. Ему нужны были оба глаза, чтобы сохранять себя в той же форме, что и до своей смерти. Найти подходящие для извлечения глаза инструменты было не так уж и просто. Брюс, впрочем, справился — здесь же людей, согласившихся стать донорами, разбирали на органы. К тому моменту вся правая сторона его лица онемела. Ему казалось, что она опухла, он то и дело прикусывал то щёку, то язык, и понимал это только когда капли крови скатывались с уголка губ. Но даже так — с обезболивающим, со всеми его тренировками, призванными научить его не чувствовать боль, быть ей благодарным или хотя бы не обращать на неё внимание — то, что он испытал, было невыносимо. Брюс стиснул в зубах кусок жгута, почти прокусив его, сначала осторожно вставляя щипцы себе в глазницу, а потом пытаясь резко их выдернуть. Он не кричал, но от боли по левой половине лица, не онемевшей, чувствующей всё, даже отголоски нытья пустой изуродованной глазницы, заструились горячие слёзы. Правая его щека была залита кровью. Брюс сцепил зубы на жгуте только сильнее, спешно орудуя ватой, компрессами и антисептиками, промывая рану, судорожно обматывая голову бинтами. У него не было времени на правильную обработку травмы — Тим слишком долго был мёртв. Тиму нужен был новый глаз. Тим его получил. Брюс промыл рану на лице бывшего Робина, этот пустой провал, ещё раз. А потом, сдерживая рык раненного зверя, рвущийся из груди, сунул в него пальцы, нащупывая глазной нерв, вытянул его и сжал, скрепил с нервом своего пожертвованного глаза, обмотав тонкими нитками, и только тогда вставил в пустую глазницу своё глазное яблоко. Теперь Тим смотрел на него двумя глазами — мёртвым и умирающим. Светлым как утреннее небо, и тёмным как небо грозовое. Как то небо, которое за окном сейчас разрывали белые и жёлтые молнии, которое озарялось резкими и короткими вспышками света. Пахло озоном и электричеством. — Бэтмен, мы давно от тебя ничего не слышали, — вдруг заговорил коммуникатор голосом Барбары. Оракул. Нет, он не мог сейчас тратить время на разговоры с ней. Брюс натянул на мёртвого Тима чью-то запасную медицинскую форму, свернул одноразовую простыню, собрав в неё рваную окровавленную одежду, снова взял его на руки и понёсся к Бэтмобилю. — Наши поиски пока безуспешны, — продолжала осаждать его Барбара. — Ты нашёл какие-нибудь зацепки? Брюс промолчал было, надеясь, что тогда она подумает, что он слишком занят, а потом решил всё же отозваться, чтобы она не отправила поисковую группу ещё и за ним. — Я проверяю одну догадку. Позже отчитаюсь, — пробормотал он, коснувшись коммуникатора. Он усадил Тима на пассажирское сиденье в Бэтмобиле, перескочил через него, усаживаясь за руль, и тронулся с места ещё до того, как крыша над ними закрылась. Он спешил к морю. Бурному, тому, что разбивало свои громадные волны о причал, разлетаясь на тысячи, десятки и сотни тысяч солёных брызг. Он разогнался, пока ехал, минуя людные улицы, через крохотные переулки, распугивая начинающих и опытных преступников, прятавшихся группами и поодиночке среди мусорных контейнеров, пожарных лестниц и в тёмных углах, куда свет фонарей не дотягивался. Брюс гнал по узким улочкам, резко разворачиваясь, ориентируясь по собственной памяти и не реагируя ни на какие разговоры в наушнике. Не обращая внимание на пульсирующую, разрастающуюся боль на том месте, где когда-то был его правый глаз. Не замечая крови на своей щеке. Он ехал так быстро, как только мог, потому что от этого — и больше ни от чего другого — зависела жизнь мальчишки, который столько лет назад узнал его настоящее имя, не приложив к этому никаких усилий. Мальчишки, который пришёл и напомнил ему, что значит для Бэтмена Робин, не прося ничего взамен и не желая занимать место рядом. Мальчишки, который стал Робином, потому что Бэтмену это было нужно, и который потерял всё, что было ему когда-то важно. Брюс обязан был вернуть ему хотя бы что-то. Он не сумел когда-то воскресить Джанет и Джека Дрейков. Не смог защитить Блюдхэйвен. Не смог спасти Спойлер и Супербоя от мук и смерти, пусть и временной. Он подводил Тима множество раз. Слишком много. Слишком часто. Но сейчас — сегодня ― он подвёл его в последний раз. Потому что сейчас Бэтмен мог спасти его. Сейчас Брюс был готов спасти его. Сколько бы препятствий ему не чинили. Он добрался до пирса и даже не затормозил. Переключил режим на Бэтмобиле и слетел прямо в нём в самую пучину бури, в сердце шторма, в воду. Машина не ушла под воду — сменившийся режим превратил её в небольшую лодку, и как только её перестало швырять туда-сюда, раскачивая на волнах, Брюс открыл крышу. Вода лилась ему на лицо, размывая кровь, впиваясь в кожу тысячей ледяных осколков, впитываясь в повязку. Одежда медбрата на Тиме тоже намокла, как снова намокли и его тёмные волосы. Он казался бы спящим, если бы Брюс не знал правды. Брюс задрал голову, рассматривая небо, расшитое белыми нитями молний, потом обернулся, потянулся к антенне и оторвал её, вложил в холодные руки Тима, а сам скрылся, завернувшись в плащ. Ему нужно было то электричество, что ниспослано небом. Природное электричество. В нём была жизнь, та искра, что зажигает душу, пробуждает, возвращает в мир живых. Такая сейчас горела в сердце Франкенштейна, заставляя его биться. И эта же искра должна была вернуть ему Тима. Когда громыхнуло совсем рядом, он даже не вздрогнул, не попытался спрятаться, закрыть крышу. У него не было права на ошибку или трусость. Он не мог отступить назад. Когда в антенну, которую Тим крепко сжимал в своих (теперь в своих, пусть когда-то они и были чужими) руках, ударила молния, встряхнув мертвеца, встряхнув всю машину, выведя из строя все системы и задев даже Брюса, Брюс не отвёл глаз. Ему было больно и тошно, и потряхивало от удара током, но он ждал. Ждал, пока Тим пошевелится.