Россыпь однострочников по Bleach

Ичиго всегда стремился к справделивости, миру во всем мире и прочим радостям жизни, которые бродят в головах у пятнадцатилетних подростков. С недавних пор Ичиго был достаточно силен, чтобы эти самые справделивость и мир во всем мире нести. И трижды отнекивайся он, что-де нет, ему не больше всех надо, он-де вообще только своих близких защитить хотел... Чем дольше он защищал этих самых близких, тем большее количество людей входило в этот круг. Он хотел защитить буквально всех, всех, кого видит, всех, кого чувствует, кого помнит, кого встретит и не встретит. Максимализм подростка помноженный на синдром супер-героя. Таким уж он был, этот неуемный Куросаки Ичиго. И именно таким он нравился Чаду. Чад тоже входил в число близких, Чада Ичиго тоже стремился защищать. Одно но: этому парню, со стальными мускулами и запредельным болевым порогом, больше похожему на истукан язычников, не очень-то нужна была защита. Чад не очень любил говорить и высказывать свою точку зрения. Чад, казалось, был изначально согласен с практически всем. И уж с Куросаки особенно. И только поэтому он не высказывал все, что думал, этому неуемному Куросаки, что невозможно защитить всех, что нельзя так часто рисковать своей жизнью, что нельзя растрачивать столько сил, нельзя так преданно отдаваться бою. Чад это понимал, но не говорил. Все, на что хватило Чада — это однажды подойти к нему после очередной почти провальной победы и смотреть, смотреть на этого идиота (а по-другому и не назовешь же, как есть идиот), как он сдвигает рыжие брови, моргает устало и пытается выглядеть как обычно, улыбается друзьям. Подойти и тихо сказать: — Я буду тебя защищать. И промолчать про идиота, про безрассудство, про то, как Чад волновался, как по спине текла струйка пота, когда глупого пятнадцатилетнего мальчишку прикладывало обо все камни и им пробивали стены. Ичиго защищал всех. Он взвалил на себя эту ношу. Сам, по сути-то. Только и защитника должен кто-то защищать. А уж Чад, человек с нечеловеской силой, должен справиться. По крайней мере, так думал сам Чад. Надеялся.