Однажды в Будапеште

Глава 16       Клинт Бартон сидел на большом кожаном диване и молча пил виски, уставившись на уже полупустую бутылку. У него было все: красивая жена, уютный дом, высокооплачиваемая любимая работа, все, что нужно человеку для такой спокойной и размеренной жизни, какая вообще возможна при его профессии.       Но почему-то изредка, в такие дни как этот, Клинт начинал ощущать странную пустоту, чувство утери чего-то важного для него. Вдобавок примерно раз в неделю он доставал серебряное кольцо с голубым камнем и пытался понять, вспомнить, как оно у него оказалось. Кольцо было его, в этом Клинт Бартон был полностью и целиком уверен. Не знал почему, но он был уверен.       Первое время, когда Лора заставала его с пустой или пока еще полупустой бутылкой, она кричала, била посуду, пыталась выяснить, что происходит с мужем, не принимая за ответ его, как она считала, отговорку о незнании. А полупьяный Клинт в такие моменты пытался задать давно мучающий его вопрос: какой диагноз ему поставили тогда в больнице, полгода назад, и почему он вообще там оказался?       И каждый раз скандал заканчивался одинаково: Лора, услышав вопрос, замолкала и, больше не пытаясь перевоспитать Бартона, запиралась в комнате. Когда такая ситуация начала регулярно повторяться, она уже с самого начала, только увидев Клинта с бутылкой, запиралась в одиночестве.       Некоторое время назад Лора приняла ответственное решение. Она уже давно поняла, что Клинт не собирается заводить с ней детей, во всяком случае, пока не оправится и не прекратит часами сидеть, смотря в одну точку и попутно выпивая бутылку алкоголя. В субботу вечером она пришла домой не одна: немного позади, скромно держась за руку своей новой мамы, стояла маленькая, не больше пяти лет, рыжеволосая девочка.       Но ожидания Лоры, если они были, оправдались только наполовину. Едва Клинт заметил ребенка, как его лицо исказилось до такой степени, что Лора Бартон в страхе отпрянула, загораживая собой девочку. Но Клинт ничего не сказал, он отказался от алкоголя и теперь в часы мучения неясными воспоминаниями просто сидел, машинально поигрывая головоломкой и все также смотря в одну точку.       И по-прежнему он оживал только на заданиях, на которые его посылали одного. Клинт Бартон помнил, что раньше он работал в паре с кем-то. Кем-то, кто был важен для него, и каждый раз, когда после удачной миссии Колсон говорил «нет» на просьбу рассказать о бывшем напарнике стрелка, это возвращало мрачное настроение Клинта ровно до следующей операции.       Он стал все реже появляться дома, прося у директора все больше миссий, он теперь даже не протестовал, если они были на уничтожение или предательство. Работа стала наркотиком, а Соколиный глаз — зависимым от этого наркотика.       Лора, кажется, даже не протестовала, ей нравилось возиться с малышкой, и Клинт даже не удивился, когда в один из редких приездов домой обнаружил, что Лора, спустя два месяца, взяла второго ребенка — дружелюбного мальчика девяти-десяти лет с каштановыми волосами и доброй улыбкой.       Парень чем-то зацепил матерого агента и смог, хоть ненадолго, изредка выдергивать его из плотного графика.       Не смотря ни на что, дети сильно привязались к Клинту, в особенности Майкл, и, не смотря ни на что, Лора продолжала так же холодно разговаривать с лучником и прятать он него Нелли, зеленоглазую девочку.       Эта реакция была вполне обоснованной, потому что как только она попадалась на глаза Бартону, в его взгляде проявлялись невидимые дотоле искорки непонятного чувства, и сам Клинт не мог это объяснить.       Жизнь продолжала идти своим чередом, разве что Лора Бартон все больше удивлялась, тому, что она вышла замуж за совсем незнакомого ей человека: до свадьбы он был милым, признавался в любви, дарил букеты и был нежен. Сейчас же он как будто вообще не замечал свою жену, воспринимая ее как кухарку и не более. Когда ей рассказывали о потери памяти, она не думала что там что-то серьезное, но теперь, смотря на вцепившегося взглядом в кольцо Клинта, она начинала чувствовать легкие уколы ревности, становившиеся все сильнее.       В момент исполнения супружеского долга в постели теперь не было практически никакой нежности, иногда Лоре даже приходилось до крови кусать губу, чтобы не закричать от боли и страха. Страха, появлявшегося, когда на самом пике она распахивала глаза и видела сжатые губы и искривившееся от душевной боли лицо ее мужа, судорожно сжимавшего спинку кровати словно в нерешительности.       А Клинта в такие моменты просто разрывало на куски, на две половины, между которыми зияла глубокая яма. Он чувствовал, что делает все неправильно, но частичкой своей души он все же любил Лору, той частичкой, что господствовала до свадьбы и делала предложение руки и сердца, и хотел сохранить брак.       Видя утром синяки, которые Лора быстро прикрывала ночнушкой и спешила вниз, чтобы не дать сказать Бартону и слова, Клинт в ярости рычал от бессильной злобы и от беспомощности, невозможности подчинить разуму те чувства, все чаще обуревавшие его и разрушавшие его брак.       Жизнь Клинта Бартона замкнулась, не давая выхода из засасывающего его водоворота.       Наташа Романофф, спотыкаясь, пыталась убежать от самого страшного человека в своей жизни. Прострелянная нога чертовски сильно болела и постепенно отказывалась слушаться. Шпионка цеплялась за все возможные выступы в стенах узкого прохода между двумя большими складами, только бы добраться до выхода. Там ее должен ждать Колсон и группа поддержки, которую враг, несомненно, смог бы разгромить в открытом сражении, но время для его уничтожения еще не пришло, они только должны дать Наташе убежать. Не потому что они не хотели его убрать, а потому что не могли.       Эти мысли заставляли Наташу еще крепче сжимать зубы и стараться не издавать ни звука, чтобы продолжать оставаться незамеченной.       Где-то позади, в самом начале прохода, упал ящик, стали слышны ритмичные удары чего-то железного о препятствия, который Наташа по пути опрокидывала на проход.       Романофф побледнела, слегка, но достаточно для той, что вообще никогда этого не делала.       Ходячая гордость советской разведки и ходячий кошмар американских спецслужб. Зимний солдат. Она слышала о нем, слышала отзывы ее прежних заказчиков, ибо они не считали нужным что-то утаивать о Солдате. Просто очень немногие могли сказать что-то реальное о нем, а если и могли, то таких людей часто убивали еще до того, как они раскрывали рот.       Она совершенно не ожидала увидеть его здесь, на очередном нудном задании по краже каких-то не очень важных документов, которые оказались не такими уж неважными, раз за ними послали одного из лучших убийц в истории человечества. Романофф бежала, бежала изо всех сил.       И вдруг, совсем не вовремя, ей в голову пришёл образ летящей стрелы с чёрным, иногда чуть фиолетовым, оперением. Что бы ей сказал Клинт, если бы именно его голос сейчас давал советы в наушнике?       Наташа отвлеклась, нога, и так плохо функционирующая, подвернулась, и шпионка, пытаясь не упасть на пол, случайно опёрлась на шаткую башенку из деревянных ящиков, которые тут же свалились на железные трубы, так некстати лежащие прямо под ними.       Грохот от катящегося железа эхом пронёсся по длинному коридору. Наташа на мгновение замерла, а затем, уже не в силах передвигать ногами, стала ползти по полу. Закусив губу, она старалась как можно быстрее перебирать локтями, не обращая внимания на усиливающийся грохот сзади.       - Наташа, Наташа! Ты должна только добраться до открытого воздуха, мы подберем тебя, слышишь?       Романофф знала, что на «да», пусть даже и слабое, уйдёт слишком много оставшихся сил, которые сейчас ей так нужны.       Короткий, едва слышный стон вырвался у шпионки, когда неудачно отодвинутая панель удала на ногу рядом с раной.       Но какого-то смысла скрывать звуки уже не было, сзади, все ближе и ближе, слышались тяжелые шаги армейских ботинок и отодвигаемых железной рукой вещей.       Наташа с каждой секундой чувствовала как последние силы покидают её, кровавая дорожка оставляла безукоризненный след на сером, иногда покрытом опилками, полу. Почти на последнем издыхании Романофф подняла голову и метрах в десяти впереди, наконец, заметила тусклый свет осеннего неба, просвечивающий сквозь решётку. Десять метров…ещё полтора часа назад она с легкостью проделала бы этот путь меньше чем за две секунды с учётом медленного старта, а теперь…а теперь она в серьез опасалась что не успеет.       Разговор в наушнике уже давно стал неразличимым шумом, как и все остальные звуки, кроме всё яснее проявляющегося голоса в её голове. Так давно знакомого и так недавно потерянного.       -Ты справишься, осталось чуть-чуть.       Наташа тряхнула головой и немного подтянулась вперёд на локтях.       -Вот, молодец, моя хорошая девочка.       Слезы неожиданно наполнили глаза Наташи, сделав картинку мира ещё более расплывчатой, чем раньше. Ещё маленький ползок.       -Я же знаю, что ты справишься. Ты же сильная.        «Я не сильная», - хочет прошептать в ответ Романофф, но из горла вырывается только слабый хрип. - «Я не хочу быть сильной, не могу больше».       Заново появляющаяся боль даёт силы для ещё одного подтягивания на локтях. Каким-то отдаленным кусочком своего разума она слышит возгласы, раздающиеся спереди, потом выстрелы и громкое рычание сзади, совсем недалеко. Это заставляет Романофф проползти ещё несколько сантиметров. Она почти полностью потеряла ориентацию из-за тумана и теперь могла двигаться только по звукам.       -Ты сможешь, я верю в тебя, все верят.       Слезы, наконец, настолько переполняют глаза, что на щеках появляются две мокрые полоски, туман слегка рассеивается, становятся видны очертания людей впереди.       -Нат, ну вспомни все, вспомни Будапешт, ты выберешься.       Острый шпиль парламента на другой стороне реки встаёт перед мысленным взором Натали, она, до скрипа сжав зубы, проползла ещё метр и, совершенно обессилев, рухнула на пол, уже не стараясь скрыть текущие слезы.       Она не обратила внимания на чьи-то сильные руки, обхватившие её и легко поднявшие в воздух, концентрируясь только на постепенно удаляющемся голосе в своей голове, стараясь удержать его чуть-чуть подольше, задержать хоть на секунду. Но голос ушёл, и на его место пришло отчаяние, до этих пор не свойственное Чёрной Вдове.       -Она сильно ранена, большая потеря крови, быстрее.       Звуки смешивались в единый гул на заднем фоне, а Наташа все пыталась понять почему, почему она до сих пор помнит этот голос, помнит его мягкие нотки с лёгким оттенком железа при приказах, помнит жалость, помнит все, что связано с этим человеком.       Слезы продолжали течь по испачканным щекам.       Где-то вдалеке раздавался прерывистый вой сирены скорой помощи, доносящийся до Наташи, словно через вату.       А главное, почему она слышит этот голос, его голос, только когда ей нужна поддержка, ведь при сумасшествии это происходит всегда? Или нет?

***

      - Что с ней происходит, директор? Точнее нет, вопрос сформулирован неправильно, что с ней происходит и так понятно, а вот почему это происходит лично я не знаю.       - Фил, ещё недавно я бы сказал тебе, что то, что с ней происходит – единственное явление, которое так или иначе не могут объяснить люди.       - Не понимаю…       - Вот видишь.

***

      - Агент Романофф, вы понимаете, что это просто неприемлемое поведение для оперативника вашего уровня?       Не в силах выдержать тяжёлый, полный укоризны взгляд, Наташа опустила глаза на сжатые в кулаки руки и попыталась расслабить их.       - Ты расплакалась на поле боя! И это уже не первый раз, когда ты теряешь концентрацию, - Николас Фьюри просто пылал праведным гневом и возмущением. Наташа, что с тобой происходит в последние три месяца?       - Извините, директор, больше не повторится.       Судорожно сжатые кулаки расслабились, и руки шпионки легко легли на колени.       - В профилактику ты ещё месяц не будешь выходить в поле, у меня для тебя другая работа.       Наташа моргнула и слегка, насколько позволяло достоинство, удивлённо уставилась на своего начальника, спокойно сидевшего в кресле.       - Что, простите?       - Тебя переведут на бумажную работу в ближайшее время, а пока я даю тебе отпуск. Отдохни, Колсон позвонит как только я решу, что ты готова.       - Я так понимаю, что звонок случится совсем не в ближайшее время.       Ник не ответил, только молча склонил голову набок, выражая молчаливое согласие.

***

      - Директор, вы уверены, что это сработает?       - Никто никогда не может быть полностью уверен в чем-то. Поэтому я просто верю во что-то, прикладываю все усилия, и, знаешь что? Почему-то это что-то обязательно сбывается. Так что сделай, пожалуйста, так, чтобы все сработало.       - Слушаюсь, сэр.