Сколько Отмерено

Масляные лампы нещадно коптили, застилая просторный зал ратуши Озерного города мутным сизым дымом. Пирующие попыхивали трубками, много ели, жадно пили, орали, стараясь перекричать разухабистую музыку и топот ног танцующих пар. Плясали здесь точно так же как и ели — быстро и много. Оглушительно топали подкованные каблуки, взметались и кружились разноцветные юбки и полы кафтанов, горели раскрасневшиеся щеки. Сильно пахло потом, прогорклым маслом, табаком, дешевыми духами и крепким темным пивом. Между длинными столами метались взмыленные слуги, нагруженные подносами с едой, кувшинами с вином и пивными бочонками. Сидящий рядом бургомистр со смаком объедал утиную ногу, вытирая жирные пальцы о засаленный кружевной воротник. Торин лишь взглянул на него мельком и тут же отвернулся. Уроки, полученные ещё в детстве, не прошли даром — как наследный принц Эребора, он давно привык проводить время на долгих приёмах, сохраняя непроницаемое и даже любезное выражение лица. Но этот пир был точно таким же, как и остальные в Эсгароте, и Торину было нестерпимо скучно. Тем более что остальных гномов опять посадили за другой стол, чуть пониже от бургомистрова помоста, и у Дубощита даже не было возможности перекинуться словом с Двалином или кем другим из сородичей. В промежутках между блюдами градоначальник пытался поддержать светскую беседу, но разговор быстро сводился к его бесконечным и дотошным расспросам о количестве золота в Эреборе и размере причитающейся ему, бургомистру, доли. После двух подобных пиров Торин уже даже не подозревал, а был твердо уверен, что хозяин Эсгарота расщедрился неспроста — за все эти ненужные ему, Торину, трапезы и веселье потом придется расплатиться золотом его народа и хорошо, если лишь вдвое против их настоящей стоимости. Ничего, алчный властитель Озерного города еще не имел дела с Балином или Глоином. Торин еле заметно усмехнулся в усы — обычно и одного Глоина было вполне достаточно, чтобы в деловом споре довести до слез отчаяния самого прожженного пройдоху-торговца. Он перевел взгляд на остальных гномов за соседним столом. Конечно, его кхазад не принимали участия в танцах, лишь степенно дымили трубками, прикладывались к кружкам с пивом и переговаривались между собой — счастливцы! За долгий поход Торин уже отвык сидеть отдельно от своих, и оттого сейчас чувствовал себя неуютно. Чувство это было новым, неприятным и лишь усиливало его дурное настроение. Но поход подходил к концу, рисковать не следовало, бургомистр был им нужен, и узбад, скрепя сердце, привычно и умело поддерживал пустой разговор, кивал и даже скупо улыбался, выгадывая подходящий и приличный момент для ухода. Старший племянник был угрюм и насуплен, и весь вечер просидел, опустив глаза в пивную кружку и ни разу не подняв взгляда на зазывно скачущих перед ним молодок. С первого же дня вокруг него постоянно крутились эсгаротские девицы, все довольно разбитные и смазливые. Торин подозревал, что это всего лишь местные шлюхи, вознамерившиеся соблазнить наследника и вытрясти из него немного золотых монет или хотя бы обещаний. Но – неслыханное дело! - Фили девиц словно и не замечал, с каждым часом становясь все мрачнее и сдержаннее. Впрочем, было с чего. Его младший брат уже почти не мог скрывать своего состояния и стремительно и заметно слабел. Кили подолгу спал, почти не ел, лишь жадно пил воду из кадушки и снова норовил прикорнуть где-нибудь в уголке, но так, чтобы не заметил дядя. Но тот все видел, замечал и хоть не подавал виду, но втайне волновался едва ли не больше Фили. День Дурина близился, времени оставалось совсем немного. И Торин колебался и медлил, чувствуя, как рвут ему душу надвое тревога за Кили и яростное нетерпение продолжить путь. Высившаяся вдалеке Гора словно дразнила его и казалась уже нестерпимо близкой и доступной. Она сияла над озером, прекрасная и величественная, удивительно чистая и словно зовущая… Зовущая его, Торина Дубощита — ее давно потерянного сына и узбада. За несколько суматошных дней ему до умопомрачения надоел этот сырой, грязный, пропахший рыбой и плесенью городишко. Надоели крикливые и любопытные жители; до смерти надоел льстивый, но жадный и бесцеремонный бургомистр. И каждый вечер Торин выходил на дощатую террасу отведенного им дома, вдыхал холодный воздух и в густеющих сумерках вглядывался в знакомые до боли в груди очертания Одинокой Горы. Он стоял, смотрел и только спустя какое-то время понимал, что сердце вновь бьется медленно и ровно, а плечи будто и не ощущают тяжести, незримо давящей на него долгие годы. Он снова ощущал себя молодым, сильным и да – почти бессмертным. Почти как тогда - в далекой и сияющей воспоминанием о счастье юности. Но Кили, о Махал, Кили… Густая темная масса вечно лохматых волос младшего потускнела и потеряла блеск, запавшие глаза обметали нездоровые синеватые тени, побледнела кожа, потрескались и кровоточили сухие губы. Лоб его горел жаром, а ладони казались, напротив, ледяными и влажными. По ночам Оин постоянно теперь сидел у него в комнате, звенел склянками, поил Кили какими-то отварами, обрабатывал и перевязывал рану, но по его взглядам из-под вечно теперь нахмуренных бровей Торин видел — дело плохо. Торин спал в соседней комнате и часто по ночам слышал беспокойную возню и стоны парня. Он вставал, шел к Кили и каждый раз находил там не только Оина, но и старшего племянника. Тот проводил у постели больного каждую ночь, держал брата за руку, обтирал лоб влажным прохладным полотенцем, шептал слова утешения и заботы. Неразлучники, называла их Дис... Днем жар слегка спадал, Кили хорохорился, пытался болтать и шутить, пытался держаться как ни в чем не бывало, но Торин видел, что эта напускная веселость с каждым днем дается парню все с большим трудом, и понимал, что тащить его с собой к Эребору означало обречь на верную смерть. Да, кхазад сильны и выносливы, а Кили молод и крепок, но моргульский яд убивал всех без разбору, быстро и жестоко. Без ухода и покоя мальчик не выдержит и пары дней. Оставить его здесь, в Эсгароте? Но Торин знал, как тяжело воспримет Кили такое его решение. Сегодня-то вон еле уговорили остаться дома, да и то лишь когда дружно отказались от пира Бильбо, Ори, Бифур и Оин. Кили что-то заподозрил, попробовал было настаивать, поднял негодующий крик, но у каждого вдруг нашлось вполне убедительное объяснение, и Кили быстро сдался, заметно ослабев к вечеру. Фили открыл было тоже рот, но Торину было достаточно лишь грозно сдвинуть брови, и старший понурился и покорно взял плащ. Понял, умница, что бургомистр бы не простил отсутствия на пиру обоих его, Торина, наследников. А эти, четверо, похоже, и подготовились и сговорились заранее, хитрюги. Дубощит лишь хмыкнул в усы. Точно ведь сговорились – придумали, как пощадить гордость парня! «Эх, Кили, что же мне с тобой делать?» Жизнерадостный, любопытный и горячий мальчишка с детства бредил великим Эребором, бесконечно расспрашивал его самого и Балина, вслух мечтал о дне, когда гномы снова войдут в давно замершие залы предков. Лучший лучник из всего гномьего народа — Торин отлично знал, почему именно это оружие, неподобающее настоящему кхузду, выбрал для себя младший племянник. Еще в детстве услышав о Гирионе и черных стрелах, Кили всерьез надеялся, что в отличие от последнего правителя погибшего Дейла уж он-то не промахнется и сумеет поразить Смауга своей стрелой. «В глаз, дядя, надо целить в глаз!» — и целыми днями пропадал на тренировочном поле со своим драгоценным луком, без устали и без промаху всаживая стрелу за стрелой в соломенное чучело. Упрямый он, как все из рода Дурина. Задумавшись о Кили, Торин не сразу заметил, как из-за резной деревянной колонны выскользнула очередная служанка с кувшином в руках и принялась наполнять пенистым элем опустевшие кружки его гномов. Бургомистр поманил ее жирным пальцем, женщина послушно поднялась к их столу и плеснула темной браги в серебряный кубок Торина. Невольно он очнулся от тяжких размышлений, понял глаза на женщину, но слова благодарности замерли у него на языке. Он моргнул, посмотрел еще раз, но сомнений не было уже с самого первого взгляда — на груди эсгаротской прислуги сияло ожерелье редкой и драгоценной красоты, явно гномьей работы. Работы, знакомой Торину с детства. Широкое, но при этом удивительно изящное, оно струилось вокруг высокой женской шеи зимним ледяным ручейком, манило узором тончайшей работы, шептало вплетенными едва заметными тайными рунами, таинственно поигрывало искусной чернью, поблескивало небольшими камешками такой же чистой и радостной синевы, как яркое небо в погожий морозный день. В вонючем и дымном зале эсгаротской ратуши ожерелье казалось таким же неуместным и странным, как найденный в загаженной пещере троллей Оркрист. Узбад сразу понял, что по местным меркам ожерелье на шее прислуги было недорогим — серебряное, украшенное простым лазуритом и светлой бирюзой. Но любой опытный ювелир за пределами захолустного Эсгарота отвалил бы за него немалую сумму — изделия Фангира, лучшего из эреборских ювелиров прошлого, были немногочисленны и ценились крайне дорого. А то, что это именно его работа, сомнений не было. Редкие и драгоценные свои украшения Фангир создавал неохотно и медленно, предпочитая заниматься мечами и кинжалами. В кузне он пропадал целыми днями, пытаясь возродить утерянный секрет предков и выковать меч, не уступающий по красоте и крепости древним эльфийским клинкам. Именно он когда-то выковал для маленького Торина его самый первый меч и позже стал его наставником в кузнечном деле. Похожее ожерелье носила когда-то и его мать, но, конечно, прекрасной принцессе Эребора не подобало простое серебро, и то ее ожерелье было из лучшего золота, сапфиров чистейшей воды, глубоких загадочных изумрудов и золотистых топазов. Мать почти никогда не снимала его. Торин помнил, как когда-то очень давно малышка Дис наивно спросила у матери — почему? Мама же может выбрать любое украшение, ведь в сокровищнице их без счета… Но мама тогда ласково улыбнулась и сказала, что это — самое любимое и особенное, ведь в нем собраны все цвета ее детей. Сапфиры в нем синие, как глаза старшего, Торина, золотистые топазы напоминают ей о медовых глазах среднего — Фрерина, а изумруды — это яркая зелень очей младшенькой, Дис. — Открою тебе секрет, маленькая. Даже если вас нет со мной рядом, стоит мне положить руку на ожерелье, и я знаю и чувствую, что с вами все хорошо. Ожерелье говорит со мной через ваши камни, отгоняет тревогу и тоску. Ведь недаром рассказывают, что в свои изделия Фангир вплетает немного древнего волшебства. Когда подрастешь, он сделает что-нибудь особенное и для тебя. Но ее обещанию не суждено было сбыться. Фангир погиб при нападении Смауга, наружу его вытащила жена, Имрейна, и Торин помнил, как горько рыдала она над обгоревшим и израненным телом мужа у разрушенных стен Дейла. Он потерял ее из виду, сам оглушенный отчаянием, ужасом и новым, раздирающим сердце чувством собственной беспомощности — в тот первый, самый горький и страшный раз. Погибших и раненых — обожженных, рыдающих, молящих о помощи — было так много, что он и не вспомнил о жене наставника. Уже потом, много лет спустя Балин сказал ему, что Имрейна не пошла с ними тогда. Она осталась с кем-то из выживших в Дейле людей, принявших ее как свою. Это было нарушением всех мыслимых традиций народа кхазад и недопустимо для гномки, но Торин помнил, что Имрейна часто бывала в Дейле, и потому лишь пожал плечами в ответ на искреннее недоумение Балина. Он хорошо знал и старого мастера и его обычно тихую жену, и так же отлично знал, какой упрямой и своевольной она иногда бывала. Да и кто думал тогда о традициях кхазад, когда сам оплот их в один день был разрушен и испоганен драконом. Эребор, гордость и счастье любого гнома, был потерян для них. Тогда казалось что - навсегда. И вот теперь драгоценное ожерелье Фангира сияло в прокуренном зале бедного и сырого Озерного города. Сияло на шее простой прислужницы. Почти точная копия любимого ожерелья его матери — последней принцессы великого гномьего королевства! То ожерелье погибло тогда вместе с мамой, и никогда больше Торин не встречал ничего подобного ему, незабвенному, с камнями цвета глаз ее детей. Ему нестерпимо захотелось протянуть руку и коснуться ожерелья, сияющего и чистого как ледяной источник в самом сердце Одинокой Горы. Его Горы! Казалось, протяни он руку, дотронься до серебряного плетения на шее служанки – и под кончиками пальцев он почувствует не гладкость мерцающего металла, а тепло родных стен из темного резного камня. И не синие дешевые камешки, а ледяные брызги прозрачных, бьющих в самых недрах Эребора ручьев охолодят ему кожу. Впервые за эти дни он вдруг ярко, остро и отчетливо осознал всю близость своего давно покинутого королевства. Не просто увидел глазами Гору, как видел ее каждый день, а словно ощутил на лице прохладу подземных ветров, гуляющих по величественным колоннадам и открытым галереям, услыхал эхо шагов в необъятном Зале Королей и рев укрощенного, послушного огня в гигантских плавильных печах гномьих кузниц. Если несколько дней – и он будет там, дома. Он дойдет и откроет тайную дверь. Все получится. Значит, услышал его Махал – Создатель. Это ожерелье как добрый знак, как напоминание о прошлом и обещание будущего, подумал он вскользь и вновь нашел взглядом ту, чью шею оно украшало. За одним из столов, чей-то пьяный, но громкий голос, затянул, перекрикивая шум пира: Король страны Подгорной, Владыка прозрачных ключей, Снова сядет на трон узорный В древней стране своей. Несколько таких же нетрезвых голосов подхватили. Музыка сбилась, остановились танцоры в зале, но пиликнула одинокая скрипка и тут же подстроилась под мелодию песни, за ней несмело зазвенели арфы и гулко вздохнули трубы. Через минуту пел уже весь зал, с воодушевлением стуча кружками и крепкими ладонями по столам в такт. Под арф золотые звоны Он наденет высокий венец. Эхо песен в резных колоннах Огласит подземный дворец! Служанка суетилась около гостей кхазад, но при первых же звуках песни она выпрямилась, улыбнулась, губы ее зашевелились, повторяя пророческие слова. Похоже, опытный Глоин тоже заметил удивительное изделие, вынул изо рта трубку и что-то сказал женщине, привлекая внимание сидящих рядом Балина и Дори. Отвечая гномам, служанка покачала головой, но рука ее взметнулась к шее, словно пытаясь спрятать украшение, прикрыть от чужих взглядов. Она неловко и поспешно поклонилась, подхватила кувшин и исчезла в глубине зала испуганным зверьком. Торин зорко наблюдал. Неужели она украла его? Иначе откуда у бедной прислужницы такое сокровище? — Понравилась моя служанка, я смотрю? — пробормотал со значением бургомистр, и Торин словно очнулся от наваждения. Бургомистр понимающе ухмылялся, хитро посматривал на сидящего по правую руку короля и грозил ему пальцем, жирным от утиного сала. Грозил как нашкодившему мальчишке, грозил ему — Торину Оакеншилду, сыну Траина, прямому наследнику рода Дурина! — Она из порядочных, не потаскуха какая, вы, ваше величество, не подумайте там чего… Я таких у себя не держу, неприлично. Эта особа чистая, уж точно. Но договориться с ней можно, так что придет, как миленькая. Устроим. Будет вам от меня еще один подарочек, да. Подарочек? Все обещанные припасы, необходимые гномам для продолжения пути бургомистр Эсгарота почему-то упорно величал «подарками», но тут же забывал и с неприкрытым удовольствием принимался толковать о непомерной нынче дороговизне шерстяных одеял, муки и сушеной рыбы. Если за мешок крупы он дерет втридорога, то сколько же тогда запросит за эту женщину? Сундук с эреборскими алмазами? -- Благодарю, не нуждаюсь, — холодно бросил Торин. — Оставьте вашу девицу себе, меня лишь заинтересовало ее ожерелье. — Ожерелье? Ну-ка, что там за ожерелье... — В глазах бургомистра мелькнул уже знакомый жадный огонек, он вытянул шею и прищурился, пытаясь выискать среди толпы обладательницу серебряного чуда. Музыканты снова завели что-то веселое, и несколько пар танцоров уже выскочили на середину зала. Женщина как раз тащила через зал груду грязных блюд, ловко уворачиваясь и от тянущихся к ней похотливых рук пьяных едоков, и от локтей и спин танцоров. Бургомистр алчно обшарил взглядом ее шею, но тут же разочарованно поджал губы. — Так оно ж серебряное, дешевка бабья. И камушки в нем – тьфу. Я понимаю, если б золото…. Золото бы я и сам заметил, — протянул он, развалился в кресле и скосил хитрые глазки на короля гномов. — Нет, что-то вы темните, ваше величество! Небось, смазливая служаночка понравилась, а вы про ее цацку мне тут толкуете. Что ж я, королевского тонкого обихода не понимаю? Я ведь не первый день живу и не поверю, чтобы такое барахло могло вас, гнома, заинтересовать. Ладно, я все понял уж, устроим. Помяните потом мою доброту и гостеприимство. Но у нас и получше бабенки найдутся, поглаже да повеселее.. А? Хотите? — Благодарю, но нет. Металл лязгнул в голосе слишком заметно и Торин внутренне осадил себя, сдержался и лишь чуть нахмурился. Хоть служанка и была обычной человеческой женщиной, он не мог не возмутиться той легкостью, с какой этот жирный хозяин Озерного города распоряжался все же вольной жительницей Эсгарота. Как своей собственностью! Конечно, узбаду было до нее никакого дела, он даже лица-то ее не разглядел, но что-то было в широком жесте бургомистра омерзительное и грязное. И унизительное — не только для неизвестной женщины, но и для его, Торина, гордости. Хороша подачка — несколько одеял, пара мешков с крупой и местная девка. Сырой и бедный городок, жирный и неопрятный его хозяин с его льстивой речью и жадными глазками, чересчур громкая разухабистая музыка и красные пьяные рожи потных танцоров … К балрогам все это. Торину нестерпимо захотелось тут же встать и уйти, опрокинув по дороге пару столов с едоками и вынеся одним ударом ноги дверь, но он выдержал паузу, сдержанно побеседовал еще немного с бургомистром, светски похвалил угощение и искусство музыкантов и только после этого поднялся из-за стола. — Пир был великолепен, как и ваше гостеприимство, но нам пора. Надеюсь, что наш уход не помешает веселью. — Да, да, конечно, ваше величество, мы тут еще посидим сами, люди слишком меня любят, так что я останусь. Смотрите, как они рады меня видеть, прям как дети отца…. — Бургомистр уже изрядно поднабрался, пот стекал по его лысине, но перед ним поставили очередное блюдо, и он уже забыл о Торине и примерился к самому лучшему куску, жадно шевеля над кушаньем пальцами. Дубощит коротко кивнул своим товарищам, сходя с возвышения, и кхазад с облегчением потянулись за ним из ратуши на улицу. Отдающее фальшью натужное гостеприимство бургомистра уже успело утомить даже бесшабашного Бофура и обжору Бомбура, обычно готовых и есть, и веселиться всю ночь напролет.