Сколько Отмерено

После душного зала ратуши сырой ночной воздух пропахшего рыбой и плесенью Эсгарота показался Торину свежим как глоток родниковой воды после раскаленной кузни. Под ногами гномов чуть поскрипывали доски деревянного настила, в темных домах уже почти погасли все огни — час был поздний, и простой люд спал. Отведенный гномам дом был всего в нескольких минутах ходьбы от ратуши, и вскоре, отворив заскрипевшую тяжелую дверь, кхазад уже входили в нижний общий зал. В очаге ярко и приветливо пылал огонь, на большом деревянном столе сияли свечи, и Торин сразу увидел склоненного над пучками трав и склянками Оина. Раз он здесь, а не в комнате младшего - значит, не так все плохо и Кили спит. Фили скинул плащ и молча взлетел вверх по лестнице в спальню брата. За столом поскрипывал пером Ори, старательно записывая что-то в своей путевой книге. У очага в кресле свернулся клубочком Бильбо, Бифур мастерил какую-то забаву из кусочков дерева и обрезков медной проволоки. В Эсгароте за ним постоянно бегала целая толпа малолетних сорванцов, восхищенных застрявшим в голове гнома осколком топора, и Бифур по вечерам делал удивительные гномьи игрушки, приводящие местную ребятню в неописуемый восторг. Оин поднял голову, заметил тревожный взгляд своего короля и успокаивающе шевельнул мохнатыми бровями. — Спит он. Полегче вроде сегодня, даже поел немного, — сказал он, и у Торина чуть отлегло от сердца. Гномы уже разбредались по комнатам. Ори захлопнул свою книгу и бережно спрятал склянку с чернилами в сумку. Бильбо потянулся, слез с кресла и поплелся наверх, волоча за собой лоскутное одеяло и зевая. Торин выкурил у очага трубку, посидел, глядя бездумно в огонь, и тоже поднялся к себе. Спать не хотелось, а хотелось наконец-то побыть одному, в тишине и покое. Он устал от Эсгарота, от его шумных и бесцеремонных жителей, от непременной толпы зевак, ходящей за ними по пятам. Тишина и одиночество стали почти забытой роскошью, и все настойчивее пела свою призывную песнь Одинокая Гора. Узбаду хотелось снова постоять на балконе спальни, вглядываясь в нее, узнавая ее очертания, наслаждаясь игрой света звезд на ее холодной и гордой вершине… Но когда он закрыл за собой тяжелую дверь спальни, навстречу ему стремительно поднялась закутанная в плащ женская фигура. Торин остановился на пороге, нахмурился, пытаясь рассмотреть ночную посетительницу в полумраке комнаты. На столе горела одинокая свеча, и он видел лишь темную ткань простого плаща и бледные руки, судорожно сжатые на груди. — Кто ты и что тебе надо? — Простите, ваше величество, но Альфрид велел мне сегодня же прийти к вам, сказал, что вы хотите расспросить меня о чем-то. Женщина откинула капюшон, и на груди ее сверкнуло знакомое серебряное ожерелье. «Расспросить?» Торин скрипнул зубами - бургомистр все же прислал свой очередной «подарок». Нет, надо уходить, не то завтра ночью подобные «подарки» будут сидеть по спальням у каждого из его отряда. Ну и ловкач же этот бургомистр! Долго сдерживаемый гнев ударил в голову. Выгнать ее, немедленно! Лишь бы не заорала, не подняла шум, ведь потом не докажешь… Нет, надо просто выпроводить ее и потише. — Ты пришла ночью одна в спальню к мужчине, хоть и гному. Неужели тебе не показался странным такой приказ, женщина? Или тебе не впервой? Даже при неверном свете свечи было видно, как ярко вспыхнули ее щеки. — Пожелания короля Эребора негоже обсуждать простым людям. Если велите, я могу вернуться утром. — Не велю, но все же твоя покорность меня удивляет. Тебе я не король, и ты не гномьего племени, а вольная женщина Эсгарота. Как ты сюда попала? Тебя не видел никто из моих гномов. Женщина вскинула голову и взглянула ему в глаза без стыда и страха. Странная она, совсем не похожа на одну из этих, готовых не все. За годы странствий Торин навидался на человеческих женщин, продающих себя за деньги или хлеб – ярко накрашенных, ярко одетых, нахальных и непристойных. А эта… Нет, не похожа. — Моя семья родом из Дейла, и я выросла в уважении и почтении к наследникам рода Дурина. Если вы хотели меня видеть и спросить о чем-либо, то я здесь. Ежели нет, то я прошу меня извинить. А прошла я по боковой лестнице, Альфрид велел незаметно… Простите, я уйду. Она неловко попятилась было к двери, но тут ожерелье на ее шее заиграло отсветами слабого света, чуть блеснули синие камни, руны словно проснулись и ожили, мощным магнитом притягивая его взгляд. И все же - откуда оно у нее? Торин с усилием отвел взгляд от украшения и нехотя указал женщине на кресло у стола. — Раз уж ты здесь, то я спрошу. Хотя вечер поздний, тебя ждут дома, да и негоже женщине одной ходить по ночам. Зря ты пришла. — Домашние мои все спят давно, меня не ждут,— чуть улыбнулась она и послушно присела на краешек. — Да и дом мой недалеко, добегу. Так что спрашивайте, ваше величество, торопиться мне некуда. Торин снял свой плащ и сел напротив. — Откуда у тебя это ожерелье? Я знал когда-то мастера, что изготовил его. Но мастер давно умер, а я чувствую, что ожерелье еще молодое и новое. — Молодое? — Ее глаза удивленно расширились. — Неужели вы можете по одному виду сказать? Ох, простите, ваше величество, но я даже не подозревала… — Да, я могу, не касаясь такой вещи, понять, как давно его создали. Я гном и в свое время меня учили лучшие мастера Эребора. Ожерелью не больше десяти лет, верно? Ты украла его? Женщина снова вспыхнула, и в ее глазах блеснуло негодование. —. Я в жизни ничего не крала! Это подарок, и он у меня уже семь лет. — Я хочу знать, кто создал его и откуда оно у тебя. Когда-то я уже видел подобное. Женщина вздохнула и чуть откинулась на спинку кресла. Она казалась спокойной, гневный румянец уже сошел, но руки ее, сложенные на коленях, беспокойно двигались, мяли ткань плаща, словно она боялась чего-то. — Говори, я никому не передам твою историю, — Торин заметил ее тревогу и постарался говорить мягче. — Это не тайна, ваше величество, но это украшение единственное, что дорого мне. Если бургомистр узнает истинную ценность ожерелья, то оно быстро окажется у него в сокровищнице. Ему должен весь город, и я в том числе. Он просто отберет его в счет долга. — Бургомистр считает его дешевой побрякушкой, а я не собираюсь сообщать ему настоящую стоимость. Не мое это дело, так что не бойся. Но я хочу знать, как у простой жительницы Эсгарота оказалось молодое ожерелье работы Фангира, лучшего ювелира Эребора. Он умер шестьдесят лет назад. — Я слыхала о великом Фангире, но ожерелье создал, конечно, не он, а его жена Имрейна. Она прожила с нами все эти годы и заменила мне мать. — Я знаю, что Имрейна осталась с кем-то из людей, и благодарен, если твои родичи дали ей приют. Но говори, я хочу знать все. — Я не знаю, как рассказать вкратце. — Если ты не торопишься, то я и подавно. На столе стоял кувшин с вином и несколько простых глиняных кубков. Торин налил молча вина и протянул один кубок женщине, другой подвинул к себе. Женщина благодарно кивнула, взяла покорно кубок, но пить не стала, заметно стесняясь. На губах ее появилась робкая, чуть мечтательная улыбка, глаза затуманились — она явно вспоминала что-то ушедшее, но очень дорогое ее сердцу. Торин набил трубку, размышляя и ругая себя за невольное любопытство. Надо бы выгнать ее, пока не поздно, но… Неспроста ведь украшение попалось ему на глаза, он ведь сам принял его за добрый знак! Ладно, пусть посидит, расскажет. А там он ее и выпроводит, незаметно. — Мой отец Алин, — начала она, — родился в Дейле в семье зажиточного купца, торговца редкими тканями и вышивками. При лавке была мастерская, где плели тонкое кружево и шили богатую одежду. Мой дед много ездил, разыскивая драгоценные ткани и тонкую пряжу по всему Средиземью, так что не только жители Дейла шили у него одеяния, но и ваши сородичи охотно закупали у него товар. Отец еще мальчиком проявил удивительный дар рисовальщика, и по его рисункам стали изготавливать вышивки, гобелены и кружева. Став постарше, он увлекся украшениями, и дед показал его рисунки Имрейне. Дед знал, что ее муж Фангир был великим ювелиром, но он редко покидал Эребор, а его жена любила бывать в Дейле и хорошо знала нашу лавку. Все-таки она была женщиной и очень любила принарядиться. Имрейна была поражена, увидев рисунки простого мальчишки, и, заинтересовавшись, стала захаживать в лавку чаще. Конечно, никто не позволил бы человеческому мальчику стать учеником кхазад, врата Эребора были закрыты для простых обитателей Дейла, даже сам правитель Гирион нечасто бывал внутри Горы. Но Имрейна разглядела в сыне торговца удивительный дар, жадное стремление к учебе и мастерству, пылкую душу и любознательность. И она стала учить мальчика сама, ведь народ кхазад умеет ценить подобные качества вкупе с трудолюбием. К тому же, она и Фангир были бездетны, а гномка быстро успела привязаться к обаятельному смышленому мальчишке. — Я знал, что Имрейна помогала Фангиру в мастерской, но не знал, что она была большим мастером, способным учить других…— задумчиво проговорил Торин и чуть нахмурился, вспоминая и глядя на огонек одинокой свечи. Нехитрый рассказ женщины странно взволновал его и заставил подняться из памяти драгоценным картинам радостного мирного Дейла, картинам расцвета и могущества великого Эребора, картинам покоя и достатка. Суровый учитель Фангир как живой встал перед глазами, рядом с ним - Имрейна, всегда державшаяся чуть позади мужа, всегда тихая и незаметная. Красавица мама, ласковая и смешливая, гордый величественный дед, брат Фрерин — всеобщий любимец, добряк и умница. Все еще живые, молодые, веселые, тогда они казались ему бессмертными. Как давно это было. И как много он потерял… Тихий голос женщины струился горным ручейком. В тон ему еле слышно подпевало ее серебряное рунное ожерелье, и Торин слышал его шепчущий голос также явственно, как песнь Одинокой Горы над озером по утрам. — Смауг напал в день Праздника Урожая… — продолжила она свой рассказ. — Я был в Эреборе в тот день, — мрачно перебил ее Дубощит. — И знаю, что в Дейле погибло много наших. Они пришли на Праздник и были первыми из гномов, кто принял на себя драконий огонь. — Да… — она вздохнула и наклонила голову, соглашаясь. — Но Имрейна тоже оставалась тогда в Эреборе и сумела вытащить тяжело раненного мужа. Мой дед был в отъезде, в лавке оставались лишь мастерицы, приказчик и отец, Алин, тогда еще подросток. Они сумели спастись в каменном подвале мастерской и просидели там несколько дней без еды и воды, не рискуя выйти наружу. Дед вернулся через несколько дней и догадался проверить заваленный обломками погреб, где и нашел их всех живых, хоть и сильно ослабевших. Имрейна же перетащила мужа в полуразрушенное здание, где укрылось еще много выживших людей и гномов, и без устали ухаживала за ним все эти дни. Спустя несколько дней ваши сородичи собрались уходить, но раны Фангира были слишком тяжелы для дороги, и она отказалась, осталась с мужем. Там, в развалинах и нашли ее мой дед и отец. Гномы ушли, многие жители Дейла тоже разбрелись кто куда. Дейл лежал в руинах, мертвый, пустой и обгорелый… Но, не подозревая о столь страшной беде, дед привез с собой товар и деньги, так что нашей семье еще повезло. В подвале даже сохранились ткани, и дед решил перебраться в Эсгарот, где его хорошо знали. Неделю спустя Фангир все же умер, и они втроем с Имрейной похоронили его на холме недалеко от Эребора, который он так любил. Из Дейла они уходили уже последними. Из всех выживших кхазад Имрейна осталась здесь совсем одна. Но все эти страшные дни рядом с ней находились два человека – мужчина и мальчик, и она, растерянная и оглушенная горем, прибилась к ним, обретя и защиту и утешение. В Эсгарот она отправилась с ними. Думала немного прийти в себя, передохнуть и двинуться дальше, за своим народом. Но так и осталась, не хотела бросать ученика, да и он, выросший без матери, тянулся к ней… Первые годы в Эсгароте были самыми трудными, особенно для Имрейны. Ведь многие жители Дейла бежали сюда, и отношение к гномам стало довольно скверным. Гномов обвиняли в жадности и высокомерии, в том, что ослепленные богатством и гордыней они сами навлекли на себя Смауга. Простите, ваше величество…. – она запнулась и испуганно взглянула на Торина. - Продолжай, - горько усмехнулся он. – Я сам слыхал такие речи много раз. - Со временем жизнь в Эсгароте наладилась. Дед открыл новую лавку, начал снова ездить за товаром. Конечно, до богатства прежних лет было далеко, но деньги в семье появились, и Имрейна снова задумалась об отъезде. Она много помогала семье все те годы, и по хозяйству, и в лавке, ведь дед был вдов. Вскоре начала делать украшения, сначала попроще, из серебра, потом появились заказы и на золото. Но в лавке она старалась появляться пореже, многие посетители просто плевались и уходили при виде гномьей женщины. Но она всегда оставалась спокойной, мудрой и бесконечно доброй. Отца она научила всему, что знала сама, и с годами он стал замечательным мастером. Но Эсгарот — не Дейл, и на украшения здесь спроса мало. Здесь ценятся рыба, древесина, железо и деготь. Люди жили и живут бедно, украшения и дорогие ткани покупают лишь на свадьбы. Так что шелка и бархат Дейла пришлось сменить здесь на шерсть и сукно. Отец был вынужден перенять лавку от деда, вести семейное дело, и времени на любимые рисование и ювелирное мастерство у него почти не было. Потом он женился, сначала родился мой брат, а потом много позже появилась я. Маму я совсем не помню…. Мой брат погиб, его унесло Озеро, как уносило многих, и потом умерла и мама. Я тогда была совсем маленькой, и растила меня Имрейна. Она дала мне столько любви, заботы и ласки, что, наверное, в детстве и юности не было в Эсгароте девочки счастливее и беззаботнее меня. Отец любил меня, но часто уезжал с дедом, так что мы с Имрейной как-то умудрялись справляться вдвоем и с лавкой и с хозяйством. Она часто пела… ваши, особые песни… я не понимала ни слова, но пела вместе с ней. Она рассказывала мне о прекрасном Эреборе, о великом роде Дурина, говорила, что однажды настанет день, и придет молодой синеглазый король, чтобы вернуть древнее королевство своему народу. Это она вас так называла, ваше величество — наш синеглазый король. И я узнала вас сразу, еще там, на площади. Ведь вы оказались именно таким, как в рассказах Имрейны — прекрасным, гордым, сильным и синеглазым. Женщина снова запнулась, отчаянно покраснела и опустила глаза. — Она жива? — выдавил из себя Торин. — Она умерла семь лет тому назад. Она была уже в возрасте, хоть и крепка для своих лет. Но тогда пришел серый мор, многие умерли в тот год. Мой дед тоже… Мы поначалу думали, что это просто горячка от холодных осенних ветров, но люди заболевали один за другим, кожа бледнела до серого, тело наливалось жаром, и заболевшие сгорали в пару дней. Тот год… хуже в Эсгароте я не припомню…