Сколько Отмерено

Над могилой моей не плачь, Я не там, я не сплю, поверь, Я в ветрах, несущихся вскачь, Я в снегах, заметающих дверь. Над колосьями спелой ржи Я дождем над тобой прольюсь, Ты проснешься, и утром в тиши Свежим ветром к тебе ворвусь, В крыльях птиц, улетающих вдаль. Я - звезды мерцающий свет; Над могилой моей не рыдай - Я - не умер, меня там нет... Мэри Элизабет Фрай       Три месяца спустя. Дейл. Март 2942 Т.Э.       Первое полнолуние весны выдалось в этом новом 2942 году Третьей Эпохи таким ярким и необычным, что даже старики в удивлении качали головами. Огромная сияющая луна низко висела над Одинокой Горой, заливая долину и Дейл мертвенно-белым светом и мешая спать устававшим до полусмерти жителям нового города.       Долгими и морозными ночами на уже расчищенных от завалов улицах было светло как днем и обходящие город отряды ночной охраны даже не нуждались в факелах – гигантский белый диск луны освещал весь город холодным ярким светом лучше любого пламени.       Но новому правителю Дейла тревожный свет ночного светила спать не мешал – Бард так уставал за день, что, пошатываясь, приходил уже в ночи, не глядя проглатывал нехитрый ужин и падал без сил в кровать. Засыпал мгновенно, даже не сняв кафтан. Кайе самой приходилось стаскивать с ног мужа тяжелые сапоги, а с натруженных плеч – одежду.       Впрочем, они все уставали, ведь работы было непочатый край. Работали и немощные старики, и малые дети. Разбирали улицы, расчищали дома, чинили, латали, строили, что могли… Зима выдалась на редкость холодной и почти бесснежной. Дров и еды не хватало, и, если бы не соседи - гномы Эребора и эльфы Лихолесья - то новый, медленно возрождающийся Дейл не пережил бы эти ледяные месяцы. Не перезимовал бы, даже несмотря на все деньги, полученные от короля Даина. Торговые караваны должны были прийти только весной, и сейчас от эреборского золота проку почти не было.       Ждали весны, ждали тепла, ждали купцов с юга - мечтали и строили планы. Ютились по нескольку семей разом в уцелевших домах, жгли старую трухлявую мебель, благо ее хватало, брошенной еще предками; устав от холода и тесноты, бывало, что и ругались и даже дрались, но мирились быстро, прощая друг другу все обиды. Ели в основном привычную рыбу, муку же, присылаемую королем Трандуилом, берегли, как величайшую ценность.       Много и часто пели, устраивали праздники по поводу и без, и тогда открывали огромные бочки со старым вином, найденные в погребах Дейла, плясали и жгли на площади костры. Правитель Бард частенько морщился от такой расточительности, но не мешал - понимал, как важны его людям эти нехитрые праздники. Он пел и пил вместе со всеми, выводил в круг танцующих молодую жену, вел в танце, заметно гордясь и любуясь ее светлой красотой.       Жители нового Дейла расступались, хлопали, галдели, улыбались одобрительно и радостно.       На загляденье хороша была эта первая пара возрождающегося на глазах города – кареглазый, темноволосый и статный Бард из рода Гириона и его супруга – светлая и легкая, как луч зимнего солнца. *****       Кайя же почти не запомнила эту зиму, стараясь не думать ни о чем и ничего нарочно не вспоминать. Когда чуть оправилась от болезни, сразу поднялась и взялась за работу вместе со всеми. Руки привычно делали свое дело – чистили рыбу, месили тесто, разводили огонь в очаге, полоскали белье в ледяной воде корыта, выжимали, резали, кололи, мыли, скребли…       Все дни слились для нее в один единственный день, бесконечный и суматошный. Мелькали вокруг родные и знакомые лица: Эрик, Бард, Сигрид, Баин, маленькая Тильда…       Все что-то ей говорили, спрашивали, советовались. Она отвечала, улыбалась, смеялась и даже пела и танцевала с ними, но тут же забывала все произнесенное, все сказанное и спетое как беспорядочные обрывки ночных сновидений, поутру стремительно исчезающих.       Свадьбу свою она тоже не помнила, хоть с раннего утра Сигрид с соседками и хлопотали вокруг нее, стараясь принарядить и украсить невесту нового правителя. Не помнила, как пели и плясали вокруг них с Бардом люди, как поздравляли и поднимали за их здоровье кубки с эреборским элем и густым вином из бочек старого Дейла.       Не помнила и не думала, но часто ловила на себе озабоченные взгляды мужа, сыновей и старшей дочки. Тогда рассеянно улыбалась в ответ, недоумевая про себя – отчего они смотрят на нее с такой тревогой?       Помнила лишь счастливый блеск мужских глаз в жарко натопленной комнате. Помнила, как чуть улыбаясь сквозь усы, радостно смотрел на нее муж на брачном пиру. И смутное воспоминание об этом и каком-то другом, похожем взгляде тревожило ее, заставляло иногда сжиматься сердце и смахивать с глаз внезапно навернувшиеся слезы.       Нечаянное воспоминание могло застать ее врасплох – у кадки с бельем, у кухонного стола, у поленницы с дровами. Она выпрямлялась, застывала на мгновение, переводила сбившееся дыхание, уже привычным жестом вытирала глаза и возвращалась к работе. Сейчас таким, особенным, взглядом муж смотрел на нее нечасто – не до того ему было. Слишком много забот и тягот навалилось на плечи непривычного к правлению простого эсгаротского лодочника.       Да и глаза у него были другие – темные, карие. Совсем не те льдисто-синие, что снились ей по ночам и тревожили среди дня короткими болезненными видениями.       Иногда, оставшись с ней вдвоем, муж ловил ее за руку, жарко прижимал, шептал какие-то слова, целовал ее лицо, смотрел жадно и почему-то – с мольбой… Это случалось нечасто - правитель Дейла постоянно был кому-то и где-то нужен. Нужен другим намного больше, чем ей, его молодой жене.       «Проснись же, милая, - шептал он, покрывая ее лицо поцелуями. - Да что это с тобой?»       Она не понимала, о чем он ей шепчет, но никогда не отказывала, не уворачивалась, обнимала в ответ. Отвечала на горячие поцелуи, гладила спутанные волосы, но не помнила потом, не помнила… Пальцы ее и губы помнили другие волосы, другое лицо, но она никак не могла вспомнить – чье. После огненных ласк мужа вдруг просыпалась среди ночи, лежала, слушала его тихое дыхание рядом, ощущала на груди его тяжелую руку. Смотрела в потолок и даже не понимала, что по щекам ее бегут дорожки беззвучных слез.       Снов она боялась и старалась днем уставать так, чтобы проваливаться в сон, как в глухую пустую тьму. Сны к ней приходили тревожные - в них полыхал яростный драконий огонь, накрывала с головой и душила ледяная озерная вода, лязгало и гремело железо, сверкали мечи, била толчками на снег горячая кровь, кричали раненые и умирающие.       Но в самых страшных снах - тихих, сводящих с ума - ровно и холодно сиял лед замерзшего озера между черных развалин; в небесах метались огромные крылатые тени; светлел и замирал, уходя в небытие, взгляд чьих-то любимых и дорогих глаз цвета зимней синевы…       Она вскрикивала, просыпалась, заливаясь слезами и бормоча слова на чужом языке, хватала себя за шею странно-привычным движением, словно что-то ища там и не находя…       Просыпался рядом Бард, смотрел со сна непонимающе. Потом прижимал к себе, утешал, шептал слова любви и нежности…       Муж сильно любил ее, она знала это и чувствовала. Но все же лысый чужой гном с густой бородой когда-то ошибся. Ее собственное сердце так и не ответило.       Наверное, тот безымянный гном ей тоже приснился, думала она, хотя его простые слова про вьюнок и засели накрепко в памяти. ****       И этой ночью, едва забывшись, она проснулась в светлой от первой весенней луны спальне. Проснулась тихо, словно от толчка, не потревожив сон ни мужа рядом, ни детей в соседних комнатах. Лежала, слушая дыхание спящего рядом Барда и лай редких собак где-то на окраине Дейла и глядя расширенными глазами на сияющий лунным светом проем высокого окна.       Потом поднялась бесшумно и торопливо принялась одеваться.       Ей нужно было туда, на страшную Воронью Высоту, на развалины которой она почему-то не могла смотреть даже днем. Проходя крепостной стеной с корзинкой снеди для мужа, постоянно теперь занятого на строительстве, она всегда отворачивалась от торчащих над городом башен из черного камня, закрывала лицо платком. Лишь бы не смотреть, не видеть…       Почему так пугало ее это место, древняя сторожевая крепость гномов? Она не знала и не спрашивала, но сегодня ночью проснулась - и вдруг поняла, что ей обязательно и необходимо быть там. Пока не сошел лед и не загремел оживший по весне водопад, сияющий сейчас еще застывшей и холодной стеной.       Кайя оделась тепло, накинула сверху плащ на меху, подаренный на свадьбу старым Калгаром – единственным купцом, добравшимся сюда этой зимой с небольшим караваном. Тихо выскользнула из спящего дома и побежала светлыми лунными улицами к западным воротам Дейла. Оттуда было рукой подать до разрушенных башен Вороньей Высоты. Она шла уверенно, словно ноги сами знали дорогу и несли ее этой никогда прежде нехоженой тропой.       От ворот вилась в гору мощеная светлым камнем дорога, нависающая над провалами в скалах узким мостом. Когда Кайя добралась до каменной стены древней крепости, дыхания не хватало, сердце колотилось как безумное. Она поняла, что весь путь сюда бежала изо всех сил. Сбросила капюшон плаща, постояла, переводя дыхание, - и пошла уже медленнее и спокойнее.       Она успела. Но что успела? Этого она не знала, но успеть было почему-то важно. Что-то или кто-то ждал ее там, на самом краю ледяной пустыни, между черных останков гномьих башен.       Когда она пробиралась узкими переходами полуразрушенной крепости, ее колотило, по спине противно бежали струйки холодного липкого пота. Что-то произошло здесь недавно, что-то страшное…       Звуки отгремевшей битвы словно ожили при ее появлении. В ночной тиши ей чудились крики смутно знакомых и вовсе незнакомых голосов, призрачные хриплые вопли умирающих чудовищ, лязг острых мечей и пение стрел. Когда она вышла наконец к замерзшему озеру, то поначалу даже зажмурилась – так ослепительно светилась под светом луны ровная ледяная поверхность, лишь чуть припорошенная тонким слоем снега.       Осторожно, стараясь не поскользнуться, Кайя пробралась к самому краю застывшего водопада и встала там, завороженная открывшимся ей видом на долину. Темной громадой стоял по левую руку Эребор с его наглухо закрытыми великими воротами. Сияли белым мертвенным светом стены спящего Дейла – по правую.       Тихое, давно позабытое спокойствие окутало ее словно покрывалом, когда она смотрела вниз, на долину. Ей казалось, что еще чуть-чуть – и она услышит голос того, кто когда-то, как она сейчас, стоял именно здесь, на самом краю Вороньей Высоты; голос того, кого она, кажется, сильно любила и ради которого жила все эти глухие беспросветные зимние месяцы.       Того, чей синий взгляд тревожил ее неясным и полузабытым воспоминанием.       - Где ты? Помоги мне, - прошептала она еле слышно. – Скажи, как мне жить дальше?       Но ответом ей было лишь молчание морозной ночи и ровный безжизненный свет луны. Тот, кого она спрашивала, ушел из этого мира и ответить ей не мог.       Губы ее слабо зашевелились, еле слышно напевая древнюю колыбельную на чужом языке. Она знала ее в той, другой жизни. Пела подрастающему сыну, пела чужаку - красивому темноглазому мальчику-принцу. Пела и ему – своему единственному, любимому. И синеглазому.       Не чуя под собой ног, она опустилась на колени, потом легла ничком, вцепившись пальцами в лед и прижимаясь лицом. Холода не было. Спокойствие, тишина и слова простой песенки убаюкивали ее лучше пухового одеяла.       Она закрыла глаза и незаметно для себя задремала…       Под тяжелыми шагами захрустел снег.       - Эй, ну-ка! Кто здесь лежит? – раздался совсем рядом странно знакомый низкий голос. – Ты что это? Замерзнуть хочешь? Вставай, давай! Что за дела-то?       Кто-то большой и сильный ухватил ее под локти, легко поднял, поставил на ноги.       - Ох, девонька, ты ли?       На нее участливо смотрел лысый гном-здоровяк с огромной бородой.       Двалин, да, так его зовут, внезапно вспомнилось ей.       Лысина его, украшенная прихотливыми татуировками, сияла под луной. Широкие плечи окутывал богатый меховой плащ, от которого кхузд казался еще внушительнее.       - Ты что это тут разлеглась? Безумная. Ночи-то еще ледяные…       - Двалин, Двалин… - пролепетала она, приходя в себя, бессознательно вцепилась в отвороты его шубы и вдруг тихо заплакала: – Не уходи, прошу…       - Я не уйду, куда мне уходить? Я здесь. Пойдем-ка, присядь вот.       Гном повел ее к выщербленным каменным ступеням, скинул свой плащ, постелил, усадил и укутал заботливо.       – Ты что это тут делаешь, девонька? Тебе дома надобно быть, с мужем в теплой постели, а ты в снегу одна валяешься… Ты вроде за Барда все ж вышла? Слыхал я, наши говорили.       - Двалин, Двалин… - слезы мешали ей говорить, но она справилась, лишь прерывисто вздохнула. – Я, значит, к тебе шла. Как чувствовала, что тебя здесь встречу… А ты? Почему ты здесь?       - Где ж мне еще быть? – растерянно пробормотал гном. – Я тут, считай, почти каждую ночь бываю. Здесь ведь они и полегли все… Здесь я их живыми в последний раз видел. Куда я от них? Дис там, внизу, в Горе с ними, с утра до вечера. Ну, а я, значит, здесь… Да и не спится мне теперь вовсе.       Воспоминания, так старательно забытые и стертые из памяти, вдруг нахлынули на нее злой, тяжелой и холодной волной, вырвали дыхание, стиснули льдом сердце, оглушили и сбили с ног. В глазах потемнело. Кайя слепо качнулась, уткнулась лицом в колени и завыла раненым зверем - впервые за эти долгие мрачные месяцы.       Отец. Торин. Мальчики-принцы…       Торин.       Двалин сидел тихо, лишь вздыхал и гладил ее по спине, успокаивая. Слова полились из нее вместе со слезами, потоком в клочья раздирающей сердце боли и черного глухого отчаяния.       - Я же болела, Двалин, долго болела. Как пришли из Эсгарота, так через несколько дней и упала в горячке, почти не помню ничего. Бард меня выхаживал. Даже ту лекарку привозил, на лодке за ней ходил. Мне Сигрид потом говорила… А когда очнулась, все уж было кончено. И битва, и похороны… И все, что до этого было, как во сне и как будто не со мной. Что помнила, то постаралась забыть, иначе… иначе…       Она запнулась, судорожно глотнула воздуха и спрятала залитое слезами лицо в ладонях.       Тело ее тряслось и дергалось, сквозь пальцы прорывались отчаянные всхлипы.       - Прости меня, пожалуйста, я не буду больше… Я сейчас, сейчас…       - Да ладно, ты плачь, если надо, - пробормотал гном неловко. – Слезы горе лечат. Я вот не могу, ношу все в себе. Тяжело… Только что ж ты так убиваешься-то? Это же наше горе, а ты их и не знала почти. Тебе жить надо и радоваться, что жива осталась, что твои все живы, что замуж вышла, да за такого молодца! Я ж тебе советовал, помнишь?       - Помню, Двалин, теперь все помню, – глухо пробормотала она сквозь ладони. – Только в одном ты ошибся: сердце мое так и не проснулось. Как замолкло после вашего ухода из Эсгарота, так и спит до сих пор… И отца я в Эсгароте потеряла, так что… Последние мои счастливые дни там и остались. Я теперь живу как во сне… Никого вокруг себя не вижу, ничего больше не чувствую.       Двалин чуть нахмурился, пытливо всмотрелся в ее лицо.       - Ты что говоришь-то? Ты что?.. Неужели…       Он запнулся.       - Кто? Наш Торин?       В ответ она смогла лишь кивнуть.       - Вот оно в чем дело-то… - задумчиво протянул гном. – Как же я не заметил? Помню, что шибко хмур был узбад тем утром, но так ведь он всегда такой… Ты что же, любишь его?       Она попыталась было ответить, но горло больно перехватило. Лишь снова кивнула.       Двалин долго молчал, думал.       - Как же ты теперь, с Бардом-то? Зачем замуж-то пошла? Выходит, обманываешь его?.. А ведь он любит тебя, я знаю, видел еще тогда… Девонька, как же тебя угораздило-то? Узбад наш… Да что ж… Он такой, узбад. Был… Эх.       Гном замолк, посидел в раздумьях, покачивая лысой головой и покряхтывая.       Потом достал трубку, огниво, привычно и ловко закурил.       Первый густой клуб крепкого гномьего дыма окутал сидящую рядом Кайю. Она вдруг вздрогнула всем телом и зябко повела плечами. Двалин выпустил новый клубок - и женщина вдруг сползла со ступеней в снег, перегнулась пополам в жестоких спазмах и судорожно задышала, хватая ртом воздух.       Когда приступ тошноты прошел, и она, обессиленная, вернулась на ступеньку, Двалин уже успел спрятать свою трубку и теперь держал в огромной лапище тяжелую флягу.       - На вот, выпей. Это можно, это наше старое вино. Да пей ты, вреда не будет ни тебе, ни ребенку.       Кайя отхлебнула торопливый глоток, закашлялась. Гном снова погладил ее по спине, убрал вино, терпеливо подождал, когда она сможет снова говорить. Потом заботливо поправил на ней тяжелый плащ.       - Когда ждешь-то?       - На исходе лета, Двалин, - тихо ответила Кайя.       Повернулась к гному и взглянула ему прямо в глаза.       - Не рано ли? – он нахмурился, маленькие глазки блеснули из-под лохматых бровей. – Что-то ты недоговариваешь, девонька, а ведь вижу, что сказать хочешь. Ты говори прямо, не бойся. Я ж помню, что вашей свадьбе с Бардом всего с месяц как будет. Король Даин эль вам к пиру высылал, припасы разные… Сам хотел на свадьбу к вам пожаловать, но не смог…       Он тяжко вздохнул и добавил тихо:       - Дис ведь наша приехала как раз о ту пору…       Но Кайя его словно не слышала, смотрела пристально, не отворачиваясь.       - А, помнишь, Двалин, что ты мне тогда в лодке говорил? Ну, что мы, человеческие женщины, не можем ваших детей вынашивать. Это правда?       Двалин открыл было рот, но поперхнулся, закашлялся. Посидел, словно осмысливая. И вскочил, схватил ее за плечи.       - Смотри на меня! Смотри! – хрипло прорычал он. – Ты что говоришь-то? Это его? Его?! Не Барда?       Хотел было тряхнуть, даже сжал пальцы, но опомнился и отстранился. Она подняла к нему белое лицо с лихорадочно блестящими глазами.       - Я не знаю, Двалин. Наверняка не знаю. Мы, как из Эсгарота сюда пришли, я так с Бардом, ночью… Случайно вышло, я и не думала, что он… Я ведь как не в себе была… А он про любовь возьми да заговори, стал вдруг замуж звать. Я и вспомнила твои слова про вьюнок - ты мне тогда в лодке их сказал. Ему плохо было, Барду, а мне было все равно. Вы же ушли… Потом я и не помню ничего. Всю битву в каком-то подвале лежала, в горячке. Бард меня спрятал, с другими больными и ранеными. А про дитя уж Сигрид сообразила, когда по утрам тошнота началась. Бард обрадовался, тут же свадьбу назначил. Я и согласилась…       Двалин молчал, шумно вздыхал, качал головой.       - Да как понять-то? Если это Торина… Когда же вы с ним, а? Я ж все время рядом был. Ох, Махал…       Снова сел, полез было за трубкой, но спохватился. Лишь неловко похлопал себя по коленям, словно не зная, чем занять руки.       - В последнюю ночь, Двалин, когда вы все на пиру были. Он пришел ко мне - и счастья большего в моей жизни не было и уже не будет.       - Так его это? Его?.. Не молчи! Скажи! Вы, женщины, такое нутром чуете…       Но Кайя лишь качнула головой, вздохнув:       - Не знаю, Двалин, не могу тебя обманывать и не буду. Достаточно того, что мужу вру, молчу. Он счастливый такой ходит, гордый. Говорит, что первого жителя нового Дейла ждем. Имя уже выбирает.       Она всхлипнула.       - Вот к исходу лета и узнаем. Если жива останусь – значит, наш он и Бард ему отец. А если не выживу… Ты уж присмотри за ним, Двалин, не оставь. Если ваш, трудно ему с людьми будет, с его-то гордой кровью…       - Ты сама-то как думаешь, девонька? – тихо и упрямо спросил гном.       Но ответа не дождался.       – Если ведь наш, то я глаз с него не спущу. Сам выращу, как настоящего кхузда. Как мальчишек наших вырастил… - он запнулся, закашлялся, отвернулся. - И плевать мне, что скажут… Что-нибудь придумаю. В наставники попрошусь. Бард не откажет.       Женщина долго молчала, задумчиво поглаживая густой мех гномьей шубы.       - Что сама думаю? Сердце подсказывает, что следующей зимы мне не увидеть. Да и целительница приезжала давеча. Смотрела так странно, будто жалела. Сказала только, что ребенок крепкий будет - и все. Я сразу недоброе почуяла…Ты только помни, Двалин, - ты мне пообещал сейчас.       Кайя высвободилась из тяжелого гномьего плаща и встала.       - Пойду я, - вздохнула она. – Пора. Хорошо, что мы повидались, Двалин. Мне теперь легче будет ждать. Спокойнее. Жаль, что нет мне дороги в ваши Чертоги Махала, не увижу я больше… его. Ведь еще тогда, при прощании, знала, что навсегда. И ты прощай. Может, свидимся, а может - и нет. Но помни - ты обещал мне.       Повернулась было уходить, но гном протянул к ней руку, поймал и придержал за край плаща.       - Я рад, - произнес он неловко и кивнул ей. – Спасибо тебе.       - Да за что «спасибо», Двалин?       Тот вздохнул.       - Глупая ты. Ну как за что? За любовь, что ты узбаду подарила.       Он опустил голову, помолчал. Когда снова заговорил, слова давались ему с заметным трудом, падали тяжело, как камни.       – Создатель к нему суров был. Маловато узбаду нашему счастья в жизни досталось. Битвы да потери, заботы да тяжкий труд. Я думал, что так и не узнает наш Торин, какое это счастье великое – любовь женская, настоящая… Ты ведь подарок нужный ему сделала, девонька. Дороже того твоего ожерелья. Ты кусочек счастья напоследок ему дала. За то и спасибо.       - А ты сам-то, Двалин, знаешь, что такое любовь? – прошептала Кайя. – Тебе достался твой кусочек счастья?       - У меня не кусочек, у меня – много.       Двалин покосился куда-то в сторону Эребора и понурился, похожий сейчас на большого печального медведя.       – Я-то много лет уж как свое сердце отдал. Но не пара я ей. Она и не знает, слава Махалу. И не любит. Не нужен я ей, старый пень… Только разве это важно? Я-то люблю - и как! Вижу ее – дышать забываю…       - Так у тебя любовь несчастная, Двалин? – она горестно всплеснула руками, всхлипнула.       Гном изумился, выпрямился и негодующе фыркнул:       - Ты что несешь-то? Разве бывает любовь несчастная? Любовь - это дар большой и чудесный. Как он может быть несчастным? Знаешь, сколько народу без любви живет и даже не знает, что это такое? А мне повезло. И рядом с ней буду, пока жив. Горе ее – сколько смогу, столько и заберу себе. Все бы забрал, да не отдает она, не может… Это ли не счастье – нужным кому-то быть?       Он неловко поерзал.       - Иди домой, девонька, и не приходи сюда больше. Не надо. Жить надо тебе, жить и любить. Жить, поняла? Сколько отмерено. Песни петь, хлеб печь, мужа любить да детишек растить. Ведь за это наши здесь полегли. Иди, живи - и не бойся ничего. Слово я тебе дал, а мертвых я за тебя сам отгорюю.       Кайя постояла, задумчиво глядя на него. Потом вдруг наклонилась, легко поцеловала гнома в твердую щеку.       - Прощай, Двалин. Спасибо тебе за такие слова.       Повернулась и пошла через ледяное озеро, уже расправив плечи и дыша полной грудью.       Она шла, прощаясь, отпуская и с тихой радостью прислушиваясь к чуть заметной жизни глубоко внутри себя. К этому таинственному горячему огоньку, пока еще тлеющему слабо и еле слышно, но все же твердо и настойчиво.       - У тебя будут синие глаза, я знаю, - ласково прошептала она и негромко, вполголоса запела.       Надо будет обязательно научить Сигрид этой колыбельной про оленя и лебедя, подумалось ей, из нее хорошая сестричка получится - заботливая и ласковая… Будет петь ему, маленькому.       Луна уже уходила, цепляясь краем за предгорья Эребора. Потускнели звезды, еле заметно посветлело небо над башнями Вороньей Высоты. Занималась заря нового дня – полного привычных забот и труда, тревог и радостей. А еще - полного песен, уже радостного весеннего света и любви. Любви, которой было в Кайе так много, и которую она еще не успела отдать всю без остатка.       Женщина улыбнулась сквозь слезы и побежала к еще спящему Дейлу.       Скоро проснутся те, кто ее любит. Ей следовало поторопиться.