Сколько Отмерено

             Войдя в дом, он тихо притворил за собой тяжелую дверь. Беззвучно, стараясь не скрипеть ступеньками лестницы, поднялся наверх. В пару шагов преодолел коридор и остановился у двери спальни.       Сердце стучало глухо и учащенно.       Когда он вошел, Кайя ждала его. Смотрела на дверь расширенными блестящими глазами, выпрямившись и уронив на колени какое-то шитье. То ли все-таки услышала шаги, то ли – почуяла его издалека, как чует охотника волчица … Слабо мерцала свеча на маленьком столике, тихо посапывал на кровати крепко спящий племянник.       «Только молчи, не говори сейчас ничего», - про себя попросил ее Торин и подошел вплотную. Она подняла к нему лицо, чуть побледнела, но взгляда не отвела - смотрела странным, каким-то ожидающим и серьезным взглядом.       Он медленно, осторожно коснулся ее щеки – гладкой и теплой, как нагретые весенним солнцем листья сирени у дома Дис в Синегорье. Он до сих пор помнил пьянящий запах той сирени – крупные грозди как раз распускались, когда он уезжал.       Вдруг Кайя повернула голову, поцеловала его жесткую ладонь, ткнулась лицом в руку, закрыла глаза.       Странное тепло в его груди нарастало, заполняло все тело, переходило в огненный, но совсем не опаляющий жар, дурманило голову…       Что же это, в первый раз с ним такое…       Мягко и бережно Торин обхватил ее лицо ладонями, приподнял, наклонился и поцеловал веки закрытых глаз, нежные щеки, губы, приоткрывшиеся ему навстречу… И упал в поцелуй, как в горячую пропасть, без дна и края.       Кайя сразу подалась к нему всем телом, то ли прерывисто вздохнула, то ли еле слышно застонала, запуталась пальцами в его волосах. Торин целовал ее и не мог оторваться, такими необходимыми были сейчас ее губы, такими сейчас нужными.       Она что-то прошептала сквозь поцелуй - и Торина словно выдернуло из тьмы на свет. Он судорожно оторвался от нее, резко выпрямился и отступил на шаг.       Что он делает? Нельзя так. Ведь она просто привыкла подчиняться тем, кто сильнее. Всю ведь жизнь она делала то, что от нее хотели другие. Один раз ошиблась – расплачивалась потом много лет.       И он отступил к двери, но уже у порога не удержался – обернулся. Кайя сидела, тяжело дыша, вся раскрасневшаяся, с ярким от его жадных грубоватых поцелуев приоткрытым ртом.       Зачем она на него так смотрит?       - Прости меня, - тихо сказал он, вышел и плотно закрыл за собой дверь. Прошел в свою спальню, встал у окна, заложил руки за спину. Стоял – ждал, когда успокоится сердце, но лишь слышал, как нетерпеливо грохочет и шумит во всем теле разогнавшаяся, словно после схватки, кровь.       Сейчас он уйдет, вернется на пир, к своим. А завтра – в путь. Не надо было возвращаться в дом. Что на него нашло? И не пил на пиру вовсе… Но скрипнула дверь, зашелестела ткань позади, донесся еле слышный аромат сирени и меда.       Пришла. Что она делает? Сумасшедшая!       Он повернулся к женщине, взглянул ей в глаза открыто и честно.       - Я позволил себе недопустимое, Кайя. Я сейчас уйду.       Она тихо и удивленно засмеялась, наклонила голову.       - Недопустимое? О, Махал, да я на всю жизнь запомню этот поцелуй ваш. Беречь буду в памяти как великую драгоценность, как самое большое счастье, как подарок, дороже которого у меня ничего нет и уже не будет. Я и мечтать ведь не смела, ваше величество.       Кайя подошла ближе, взяла его руку, поцеловала пальцы, ладонь. Не отпуская, провела его рукой по своему лицу и опустила к себе на грудь. Туда, где бешено и отчаянно стучало ее сердце.       - Слышите, ваше величество?… Я же сама сюда пришла. К вам, - она улыбнулась и с такой любовью заглянула в глаза, что у Торина перехватило дыхание.       А потом… Потом провал, падение, та же бесконечная, но манящая и теплая пропасть, и падать в нее так сладко и хорошо.       Что же ты со мной делаешь, чужая человеческая женщина? Кайя из Эсгарота.       Ласковый как июньское солнце жар, охвативший волной все тело; нежная горячая тьма, ощущение ее такой удивительно гладкой кожи под его неловкими ладонями; ее рассыпавшиеся волосы на его груди… Он страшно боялся причинить ей боль своими жесткими руками, губами, давно позабывшими и отвыкшими от вкуса и мягкости женских губ… Но она вся открывалась, распускалась как цветок под его прикосновениями, поначалу робкими и осторожными, но с каждой секундой все более смелыми, порывистыми и требовательными…       Ее приглушенный стон, его горячий бессвязный шепот - кажется, он что-то говорил ей на кхуздуле. Жаркое марево перед глазами и трепет двух тесно сплетенных тел. Сплетенных, слившихся воедино. Не осталось ни стеснения, ни робости, ни страха, ни замешательства.       О, Йаванна…       Она в его руках вся, целиком. Так, как ему надо, и ее прохладные ладони - на его раскаленной коже… Кайя, шептал он, и это имя отзывалось звоном молота по наковальне и плеском ручья в подземных пещерах Эребора. Еще вчера чужая, и ставшая вдруг такой близкой и нужной. Мед и сирень. Огонь и песня. Гибкая, послушная, нежная, словно для него одного созданная. Ее губы на его шее, ее зубы на мочке его уха, ее пальцы, скользящие по его спине…       Замер на мгновение, казалось вот-вот сердце не выдержит – разорвется в ставшей вдруг слишком тесной груди… Рев крови, свой собственный низкий стон… Ее ответный стон, дрожь ее тела в руках, запрокинутая шея с той самой голубой тонкой жилкой…       Огненный тугой шар в его теле вскипел, вспыхнул, хлынул кипящим потоком расплавленного золота, пронзил все тело острой молнией небывалого наслаждения…       Когда открыл глаза, возвращаясь в этот мир, первое, что увидел – сияние ее широко распахнутых, даже во тьме счастливых глаз. Она смотрела на него снизу, чуть касаясь его лица и волос чуткими пальцами.       Милая, выдохнул он. Дотронулся до ее лица, осторожно лег рядом на узковатой кровати на спину, вытянулся, еще дрожа и тяжело сглатывая.       - Кайя…       - Не надо, ничего не говорите сейчас, ваше величество, - ее улыбку он не увидел, но почувствовал.       - Перестань меня так называть. Мое имя Торин. Скажи – То-рин, - потребовал он, но не выдержал – тоже улыбнулся.       - Торин. Торин. Торин, - шептала она, целуя его в плечо. – Имя-то какое…       Он лежал, молчал, слушая гулко гудящую тишину в ушах и ощущая странную непривычную легкость во всем теле.       Как освобождение… Освобождение – но от чего?       А она перецеловала все его шрамы на плечах и груди; и все шептала тихо – бедный мой, любимый, весь в шрамах, весь иссеченный, весь израненный… Страшные рубцы от ран на груди, седина в волосах, суровые горькие складки у губ, печаль в синих глазах - где же ты, узбад мой, силу свою и мужество черпаешь всю свою долгую жизнь? Кто ждет тебя, кто от невзгод и черной тоски своей любовью и лаской оберегает? Кто поет тебе по ночам песни, отгоняющие боль и застарелые ночные кошмары?       - Один я, Кайя, нет у меня ни жены, ни любимой, - Торин повернул к ней голову, коснулся ее волос, лица. – Но и тебе обещать ничего не могу. Прости меня за это.       - Так мне и не надо ничего, - просто сказала она.       Приподнялась на локте, посмотрела - глаза в глаза, близко-близко.       – Я ведь вас увидела, сразу покой потеряла… Но надеяться не смела. Вы - король, вы – узбад, вы лучших красавиц видали. Да любая принцесса была бы только счастлива … А я…       Торин повернулся, заставил замолчать поцелуем. Поначалу – нежным и ласковым, чуть касаясь ее губ. Но, целуя, уже чувствовал, как стремительно возвращаются и охватывают все тело вспыхнувший заново огонь и голодное жадное нетерпение. Кайя снова тихонько, словно пытаясь сдержаться, застонала, задышала быстро, скользнула ладонями по его плечам...       Когда спустя то ли вечность, то ли мгновение они упали, обессиленные, на смятые и влажные простыни, он нашарил в темноте ее руку и положил себе на грудь, туда, где под твердой кожей гулко ходило его тяжелое сердце.       - Как бьется… – с тихим удивлением проговорила она.       - Оно не просто бьется, милая, оно поет так, - улыбнулся он.       Помолчал.       – Не знаю, что ждет нас впереди. Может, вернем себе дом, а может, спалит нас дракон. Но тебя до последней своей минуты помнить буду.       - Не говорите так, - серьезно сказала она. – Нам наши судьбы не ведомы, но я сердцем чую, что вы вернете Эребор и станете Королем-под-Горой. Только не свидимся мы больше. Разные у нас дороги. Сошлись на мгновение - а завтра поутру снова разойдутся. Но и я вас никогда не позабуду.       Вытянулась рядом, уткнулась лицом ему в волосы, обняла несмело. Торин прикрыл глаза.       - Спой мне, Кайя, - попросил он. – Ту песню, что ты Кили пела…       И снова тихий напев протяжной колыбельной поплыл по комнате - знакомая до боли в сердце простая и прекрасная мелодия. Печальная песня об олене, потерявшем в густом лесу свою лань, о лебеде, плачущем о своей лебедушке, о кхузде в горе, который кует свой меч и тоскует о погибшей подруге…       Сквозь легкую дымку дремы Торин почувствовал, как она укрывает его одеялом, отводит прохладной рукой со лба спутанные волосы, легко целует в грудь - туда, где поет сердце.       Она сейчас уйдет - внезапно осознал он и резко открыл глаза. Сел.       Кайя, уже одетая и закутанная в шаль, стояла рядом, смотрела печально.       - Куда ты? Не уходи…       - Пора мне, скоро ваши вернутся. Я у Кили была, но спит он крепко.       Он поймал ее руку, потянул к себе. Обнял, целуя без разбору щеки, глаза, волосы, губы...       - Не могу я с тобой расстаться, - глухо проговорил куда-то ей в шею.       - И я не могу, милый мой, - она впервые назвала его так. – Сердце рвется. Не могу от тебя ни шагу ступить, так и сидела бы здесь до скончания времени… Дай мне уйти, а то не выдержу.       Он взял ее за плечи, заглянул в глаза:       - Придешь утром на пристань? Хочу еще раз на тебя взглянуть.       - Нет, не приду. – Она покачала головой. – Это здесь, сейчас ты – только мой. Торин. А завтра утром, там, вы – узбад. Король. Боюсь, не сдержусь я при всех, а вам неловко за меня будет. Не надо. Лучше сейчас расстанемся.       - Постой минутку, не уходи. Подожди здесь.       Он встал с кровати, накинул на голое тело плащ и быстро спустился вниз, в зал. Как он и подумал, в спешке Ори оставил свои пожитки на столе – путевую книгу и пузырек с чернилами. Торин сел к столу, выдрал чистую страницу из книги и быстро написал несколько строк. Подождал, пока чернила подсохнут, и вернулся к Кайе.       - Возьми, - он протянул ей листок, свернутый в аккуратную трубочку. – Это для Дис из рода Дурина, моей родной сестры. Если мы все погибнем, у тебя хотя бы останется это. Запомни – если будет худо, поезжай в Синие Горы, в Чертоги Торина. Найди Дис и отдай письмо ей. Она поможет. И сын твой будет учиться у наших мастеров, как ты и мечтаешь. Если выживем и победим – тогда все будет иначе. Я помогу сам.       Пряча от него блестящие от слез глаза, Кайя бережно спрятала бумагу, взяла руку Торина, прижала к лицу, поцеловала.       - Благодарю тебя, - прошептала она. – Я не забуду.       Посмотрела на него долгим, полным муки взглядом, провела легкой рукой по его лицу, словно пытаясь запомнить его до самой последней черточки. Потом порывисто отвернулась и тенью выскользнула из комнаты.       Он догнал ее на пороге дома, когда она уже тянула на себя тяжелую дверь. Поймал, развернул к себе, как в беспамятстве прижал крепко, обеими руками, отчаянно впился губами в соленые от слез губы…       Милая.