Черный копатель

Ночь уже темным покрывалом свалилась на старый лес. Она укутала его спокойствием и наполнила тихим перешептыванием ветвей, поскрипыванием могучих деревьев и копошением мелких грызунов, столь привычными для этого времени суток. Луна стеснительно пряталась, и только некоторым звездам удавалось выглянуть из-за облаков, чтобы скинуть вниз скудные струйки холодного света. Но истинным трофейщикам, естественно, не до глазения на красоты ночной природы. Истинные трофейщики – а Архипов, без сомнения, являлся таким – уже пытались уснуть в своих палатках, чтобы с первыми лучами солнца приступить к работе. Как это всегда бывало перед сном, Эмиль прокручивал в голове события прошедшего дня. На дорогу времени ушло намного больше, чем планировалось, но оно и понятно: то колесо сдувало, то грузовики прямо на трассе стыкались, и крюк доводилось делать. Потом парочка часов на своих двоих через лес, с рюкзачищем за плечами и под ненавязчивую музыку в наушниках. С картой и компасом у «черного» археолога проблем не было, так что до точки добрался без проблем, пусть и довольно уставший. Короткий перекус и за работу, пока солнце не село. Начать, правда, стоило чуть поодаль от основного места раскопок, чтобы вдруг не упустить чего-то важного. Сначала проверить всё вокруг, а потом уже идти дуть немецкие блины [производить раскопки на немецком блиндаже]. Прозвонить [обследовать с металлоискателем] удалось не такую уж большую территорию: это можно назвать скорее «пошакалил» [поискал «по верхам», ближе к поверхности], так что и находки не шибко радовали. Парочка малых пехотных лопат, предназначенных для самоокапывания, осветительный патрон к немецкой ракетнице (мятый, но зато с фашистской надписью), куча «маслят» [патронов] и другая ненужная мелочь. Были среди копанины [добычи] и два Максима [пулеметы «Максим»] со станками и щитками: всё в очень даже неплохом состоянии. Но искатель однозначно приехал сюда не за всей это дребеденью, так что завтра ему предстоит серьёзно взяться за дело – немецкие блиндажи таят в себе много секретов. А теперь отбой.

***

Внезапно Эмиль проснулся. Несколько секунд он всматривался в непроглядную тьму палатки, пытаясь понять, что же его разбудило. Рука нащупала и крепко сжала пистолет, который перед сном всегда размещался в пределах досягаемости. Лес лесом, а надо быть наготове. Мысли носились, словно вспугнутые светом летучие мыши. Что же заставило вынырнуть из мира грёз, если снаружи не доносится ни звука? Ни звука. По коже побежали мурашки. Лес снаружи молчал. Не пели ночные птицы, перестали шуршать в траве ночные зверьки, и даже ветер не перебирал листья. Что за чертовщина? Держа оружие наготове, копатель осторожно перевернулся и попытался добраться до выхода из палатки, чтобы выяснить, в чем дело. И тут совсем рядом громыхнуло. Уши заложило, голова загудела, из горла вырвался непроизвольный крик. Голоса, звуки взрывов и стрельбы наполнили ночной воздух. Ноги в тяжелых сапогах топтали землю, пули свистели совсем рядом, чудом не попадая в брезент, и зарево горящего леса выигрывало на стене палатки. Архипов, лежа на груди, тяжело дышал. Руки и спина вспотели, голова болела, а в ней выбивала в унисон сердцу шальной ритм одна мысль: что происходит? Было ясно, что нужно делать ноги. Археолог выскочил наружу. Среди пылающего леса носились туда-сюда солдаты. «Серые» немцы с пулеметами явно были сбиты с толку, а вот «зеленые» русские с винтовками выгодно расселись по кустам. Правда, пожар, разворачивающийся вокруг, заставлял и тех, и других искать себе новые позиции, из-за чего четкая линия фронта заметно смазалась. Каждый пытался сменить свое местоположение на более удобное, и не забыть всадить при этом во врага всю обойму. Но надолго останавливаться было нельзя еще и потому, что то и дело рядом что-то взрывалось. Взрывалось, поднималось столбом пламени и дыма в небо, а потом начинало пожирать деревья. И могучие стволы падали, охваченные огнем, щедро посыпая солдат горящими ветками и пеплом. Дым разъедал глаза, голову сдавливало, словно тисками, а всё тело мелко тряслось. Совсем рядом пробежал мужчина в форме советской армии. Лицо его закрывал слой копоти, но глаза нельзя было не разглядеть. Эти глаза светились ненавистью, они пылали не хуже леса вокруг и, казалось, могут поглотить не хуже пожарища. Эмилю показалось, что его сердце сейчас остановится - так жутко вдруг стало. Палатка находилась на краю разворачивающегося действа, так что копатель припустил прочь: он несся вперед, пытаясь оставить вспышки сражения как можно дальше. Казалось, что вокруг превращался в реальность самый кошмарный из его снов. Ноги подкашивались и больше не слушались, так что пришлось опереться о ближайший ствол, чтобы хоть немного отдышаться. Каждая частичка тела вздрагивала при взрывах и пулеметных очередях, доносившихся сзади. Пальцы ощущали грубую кору, каждую её борозду, и Эмиль позволил себе немного расслабиться. Ему казалось, что он уже достаточно далеко. Может, всё это действительно лишь сон? Наверняка так и есть, ведь больше это ничем не может быть. Да, это точно сон. Просто слишком хороший, слишком красочный, слишком настоящий. Вдруг из-за дерева показался немецкий солдат. Униформа серо-полевого цвета, а в руках зажата винтовка. Это был маузер, или, как его называли сами немцы, Karabiener 98k. Флажок предохранителя повернут вправо. Казалось, солдат смотрел прямо на Архипова, прицеливался, прищурив один глаз, а затем плавно нажал на спусковой крючок. Не успела гильза коснуться земли, а немец уже быстро открыл и закрыл затвор и выстрелил еще раз. Но пули прошли мимо, а стрелявший смотрел уже будто не на, а сквозь копателя. Два аккуратных куска свинца с характерным звуком вгрызлись в кого-то позади, кого-то, кого нельзя было увидеть, потому что стоишь спиной. Внутренние системы самосохранения отключились, словно по щелчку, и археолог обернулся, открыв затылок всё еще не опускающему винтовку немцу. Незнакомый мужчина, будто в замедленной съемке, оседал на землю. Его губы скривились от смешения удивления и страха, светлые короткие волосы торчали во все стороны, а на одежде выступили кровавые пятна. У него не было ни военной униформы, ни оружия, ни любых других отличий, по которым его можно было бы отнести к солдату. Рядом стояла девочка, которая тут же бросилась к подстреленному бедняге. Казалось, никто не замечал случайного свидетеля всего происходящего. - Папа! – маленькое тощее тельце в выцветшем платьице упало рядом с отцом. – Папа, папа! Папа, вставай! Ну же, папа! Из глаз девочки котились слезы, она жалась к еще дышавшему отцу лицом, пыталась своими маленькими детскими ручками поднять его, хватала за рубаху и тащила, а потом снова опускалась рядом и плакала, и старалась зажать детскими ладошками рану на груди, а потом снова и снова просила папу встать, повторяла, что любит его. Она уже вся перепечкалась кровью, её такие же светлые, как и у отца, волосы, слиплись, она дрожала, но всё еще старалась помочь. А отец лежал, тяжело дыша и подёргиваясь, но взгляд его, уже затуманенный, следил за дочкой, пытался уловить каждое её движение. Немецкий солдат схватил девочку за руку, рывком поднял и потащил в лес, в сторону, противоположную той, где слышался шум сражения. Малышка вырывалась и плакала, звала отца и просила его встать, говорила, что ей больно, повторяла, что любит папу. Но её слова не смогли заставить раненного встать, как и не смогли остановить немца, уводившего её всё глубже в лес, в неизвестность, всё дальше от боя и от отца. Зрачки умирающего перемещались от точки к точке, пытаясь найти дочь, пока он не сделал хриплый судорожный вдох и не обмяк. Эмиль отказывался верить в происходящее, чувствовал себя обезумившим. Он крепко зажмуривался, но вместо темноты видел образы убитого мужчины и девочки, которую утаскивает фашист. Он не видел их лиц, ведь всё произошло так быстро, и он был так напуган. Но образы всё равно не отпускали. Ноги сами понесли его куда-то вперед. Он бежал, глаза не разбирали дороги. Несмотря на холод, пот заливал лицо. Вдруг откуда-то из-под земли вынырнул корень, схватил копателя и повалил на землю. Оказавшись под кустом, трофейщик даже не попытался встать. Он перекувыркнулся на живот, нацелил пистолет в сторону, откуда доносились звуки стрельбы и следил за неподвижными деревьями. Его взгляд всю ночь метался от ствола к стволу, от одного листика к другому, а вспотевшие пальцы нервно дергались при каждом дуновении ветерка, скользя по курку. К утру изведенный искатель то ли заснул, то ли потерял сознание.

***

Придя в себя, Архипов еще мгновенье лежал, боясь открыть глаза. Он знал, что если сделает это и увидит палатку, то это будет значить, что всё было сном, просто кошмарной шуткой фантазии. Но он ощущал затылком сухие листья под головой, чувствовал холодный пистолет в руке и легкий ветерок на коже. Он понимал, что не в палатке, но не хотел верить в это. Открыл глаза. Крик застрял в горле. Над Эмилем, чуть склонившись, навис мужчина. Тот самый мужчина, которого этой ночью на глазах у копателя застрелил немец.