Невысказанное

Что произошло? Расскажи хотя бы самому себе, главный чекист и гроза контрреволюции, об этом. Должно быть, полагаешь, что оступился. Абсолютно в твоем праве думать так, ибо аскетизм и честность играют большую роль в формировании вкусов. Даже в любовных делах, которые последние лет десять ты отчаянно пытался отбросить подальше. Что вызвало такую несвойственную взрослому мужчине реакцию? Наверное, то, что нет ничего прекраснее цели, а цель оправдывает средства. Что когда видишь ее, перестаешь видеть всякие препятствия. Что ты думаешь об этом? Ничего. Потому что нечего и думать. Нечего! Закричи это в пустоту московских улиц. Хотя бы, потому что вы не друзья. И не добрые товарищи. Потому что принципы разлучили, потому что взгляды разные.… Придумывай себе множество отговорок. Их здесь быть не может. Люди бывают органически мерзки друг другу. Наверное, это тот случай. Ты мерзок ему ввиду неприятного характера, пристального взгляда и близости к Сталину. Он неприятен тебе своей высокомерностью, петушиной натурой и политическим мракобесием. Вы отвратительны друг другу. И следуя из этого факта, каждая встреча готова перерасти в перепалку. Даже Сталин не позволяет себе такого. Даже он, на что антагонист и истерик, не вправе устраивать подобное. Но ты… ты жить не можешь без оскорбления. И пусть чаще ты слышишь его в свой адрес, желания говорить не убавляется. Должно быть, это особый ритуал близости двух неприятелей. Ваше ментальное единение хоть в чем-то. Ты помнишь, что случилось однажды. Когда оба дрогнули, когда невысказанное вырвалось наружу, и вы погрязли в грязи, похоти, поте. Это незабываемо, это имитация близости, грубый пошлый фарс, разыгрываемый у тебя в кабинете. И этот пресловутый кабинет тоже в своем роде насмешка. Комнатушка из бульварного романа, место встречи и прелюбодеяния. Сжечь бы его, выбросить бы койку вон, чтобы как страшный сон позабыть, что на ней творилось. А не выбросишь. Не позабудешь. Значит, это будет преследовать тебя. Будет вгрызаться в мозг раз за разом. Это и вина, и наслаждение. Грех и Божий промысел. Хотя все блажь и опиум для дремучего народа. Это невозможно терпеть… задыхаешься. Рвано дышишь, обхватив голову руками. На тебя оборачивается Бухарин, следом за ним Зиновьев. Пленарное заседание в разгаре. Встает вдруг, выходит к трибуне. Даже папки нет с собой, все по памяти. Блестящая память. В левое ухо влетает едва слышный смешок. У него прямая спина, бледная, скрытая под покровами рубашки и пиджака. Горячая на ощупь. Только бы не говорил, только бы молчал…Смешно, он для этого и вышел. Не в его правилах молчать. Лев оглушителен. И только он начинает доклад, тебе уже нестерпимо хочется. Хочется… …Закрыть ему рот рукой, дабы ни один звук не потревожил просторные коридоры здания бывшего военного ведомства Российской Империи на Знаменке. Чувствовать, как он практически прокусывает тебе ладонь от переизбытка эмоций. Как ровный ряд зубов впивается в мозолистую ладонь. Хорошо бы отучить его вести себя столь нахально. Такие выверты он может позволять себе с собственными подчиненными, с латышами, подобострастно охраняющими его персону, со служащими реввоенсовета, с секретарями, черт возьми! Но Левушка отчего-то заинтересован лишь в тебе, мрачном, желчном аскете, главенствующем в ВЧК. Поэтому ты позволяешь оставить на собственной ладони следы от зубов. Эта метка в своем роде прекрасна. В ответ ты оставляешь множество подобных ей знаков на шее, груди и бедрах еврея. Ему будет потом сложно объяснить жене и любовницам, откуда берутся неровные следы от укусов и багровые пятна засосов. Ну и пусть. Он сам решился на это, когда пришел к тебе тогда ночью на Лубянку. Он сам напросился. Несмотря на солидный возраст, Лев прекрасно сложен, и ты находишь в этом особую прелесть. Широкие плечи, поджарое тело с едва заметными намеками на полноту, маленькие ладони, которые шарят по твоему телу и с изяществом ласкают твой ноющий от желания пенис. Или его ухмыляющийся рот с тонкими губами. Когда член входит внутрь, когда ствол приминает острый ораторский язык, ты чувствуешь триумф, а глаза его, голубые, наглые, закрываются, точно нет сил сдерживать удовольствие. Заставлять его умолкнуть – наиболее изысканное блюдо, кое подается сегодня на этом праздничном ужине желания. Рот его не откроется, пока ты сам не позволишь ему сделать это. Губы его запачканы в смазке, ими же Лев целует твою протянутую руку. Ими же снова обхватывает пунцовую набухшую головку, заглатывая орган до самого основания. Остается лишь подивиться, откуда у него столько рвения и таланта делать подобное. Он ублажает тебя долго, пока хватает сил сдерживать себя. Но, не кончив, ты вынимаешь член изо рта и без слов опрокидываешь Троцкого на мягкий теплый ворс ковра, укрывающего пол кабинета. Он достаточно оскорблял тебя, поливал грязью в кулуарах, зная все твои промахи в хозяйственной работе. Теперь твой орган в нем по самые яйца, и он откидывает голову, прикусывает нижнюю губу и стонет, стонет. От этих звуков у тебя будто прибавляется сил, чтобы трахать его жестче, крепче, сжимать бедра так, что, ложась в постель следующим вечером, он будет вынужден прикрывать эти отметины тонкой тканью дорогого белья. Ловить на себе косой, полный злости взгляд жены. Или любовницы, которая, покраснев, тотчас вцепится ртом ему в хуй, дабы скрыть неловкость от вида следов крепких мозолистых пальцев главного чекиста страны. Ты всегда целеустремлен и точен. И когда кончаешь, с дрожью и слабым вскриком, семя вытекает из него, пачкая обивку дивана. Он невероятно возбуждающ в такие моменты – разврат делает его моложе, распутнее, желаннее. Глядя на него, так и хочется представить Льва лет так пятнадцать назад, когда он еще совсем юн, тонок, женоподобен в силу возраста и национальности. Вряд ли он дал кому-то к себе прикоснуться тогда. Слишком горд и недоступен. Гораздо проще заиметь хорошенькую любовницу, чем позволить себе отдаться другому мужчине. А сейчас эта проклятая грань, наконец-то, сломана, и вот он лежит здесь… ...Грезишь наяву. Смотришь прямо на его прямую спину и думаешь, как бы совратил его. Безумец. Ты одержим, славный Феликс. Ты одержим им, признайся себе хоть в этом. Признайся и искусай губы до крови, ведь данное признание хуже смерти. Потому что вопреки жарким видениям ты не скроешься от его взгляда. У него внимательный, холодный взор. И он знает, что ты чувствуешь. О чем ты думаешь. Он читает твои мысли. А все потому что одержимость хуже болтливости. На тебе все написано. И он листает твои скользкие от пота фантазии прямо на исхудавшем лице. Пусть это невысказанное. Но это и не потаенное. Это…Молчи, гляди на него. Его мир рушится. Его власть на волоске. Ты говорил со Сталиным, он готовит им всем могилу. Политическую в первую очередь. А что до реальной…Ты бы убил его, верю. Удавил бы как собаку. Пытал, унижал, насиловал. Столько непотребства, столько грязи, а ведь у чекиста чистые руки и помыслы. А что в тебе не так? Когда это случилось? Не вспомнишь. Это было давно. Это было… Пускай остается невысказанным. Кому надо, тот прочитает.