Невысказанное

Все можно испортить. Зачеркнуть, порвать, изгадить одним движением, одним словом. Поэтому лучший выход – молчать. Невысказанные желания, безмолвные оскорбления, это лучше оставлять в тайне, в темноте, под толстым слоем байкового одеяла, под кирпичной кладкой, чей бурый цвет не смеет просвечивать сквозь толстый слой известки, дабы ничего не посмело вырваться наружу. Иначе пиши пропало. Безоговорочно подписывай собственную капитуляцию и пускай пулю в лоб. Ибо сделанного не воротишь, а оно на самом-то деле отвратительно. Ты молчишь, чувствуя, как тяжесть свинцом наливается в твоей груди. Металл расплескивается по сердцу, перетекает на плечо, сковывает руку. Эти приступы - частые гости в последнее время. Кремлевские врачи твердят, что все из-за нервов. Что попусту расточать словеса, ведь они и вправду на исходе. Дай только спуску, и ты сомкнешь пальцы на чьем-нибудь горле. Ужасная привычка, оставшаяся из сырых подвалов, в коих ты перестал появляться с 1922 года. Она живее всех остальных прихотей, она соблазняет своей простотой, своей вседозволенностью. Поддайся, и пути назад уже не будет. Главное, не поддаться, главное, молчать. А иногда…это неимоверно сложно. Шумит вода, набираясь в огромной чугунной ванне. Комната заполнена клубами пара, в коих едва можно различить очертания раковины и большого, запотевшего зеркала. Бывает, скорее балуясь, ты вычерчиваешь на его поверхности замысловатые узоры, а, случается, и целые картины. Они быстро исчезают с блестящей поверхности, в коей смутно отражается длинный жилистый человек. Через каких-то десять-двадцать секунд перед тобой чистый холст, которому суждено вновь преобразиться и стереть с себя все напоминания о твоих посягательствах. Если бы с людьми все было также… Отметины на теле исчезают слишком долго. Некстати раздается звонок в дверь. Открыть некому - жена с сыном на прогулке. Открываешь, с раздражением замечая про неловкость момента. Он только улыбается уголками губ, видя на тебе выцветшую рубашку и простые штаны. Зябко переступаешь с ноги на ногу, из недр коридора отчего-то веет морозом. Или это он сам принес его с собой? Хочется поскорее вернуться в жаркую, запотевшую ванную комнату. Согреть, окунуться в горячую воду. Пятна румянца проступают на скулах, когда ты вспоминаешь ваш совместный визит туда два года назад. В мареве и неотступном жаре тела всегда уступчивее. …Он прикусывает кожу на шее, сзади, там, где аккуратным ежиком сострижены волосы. В такие моменты он тоже чуточку зверь, прямо как ты. Он порывист, злобен, завоевывает свое право быть сильнее тебя. И движения его такие же: судорожные, скорее способ пытки, чем наслаждения. Ты прогибаешься под ним. Ты сломлен и уже не опасен. Он обуздал все… Это было. Было. А теперь? Он говорит о предстоящем заседании, о нужности твоего голоса. Памятуя о разногласиях, сложно предположить положительный ответ. Ты даже и не думаешь менять высиженную позицию. Ты буквально готов выставить его вон. И тут когда руки твои готовы уже сжаться на лацканах пиджака Льва, он просит тебя принести ему стакан воды. Просьба проста, и отказать невозможно. Ты плетешься на кухню, но, возвратившись обратно, не находишь его на пороге. Дверь закрыта изнутри, а из ванной комнаты уже не слышен плеск воды. Ванна набралась. Он закрывает кран и, не повернувшись, окунает руку в воду. Должно быть, она достаточно приятна. - Что вы делаете здесь? - голос твой дрожит от раздражения. – Я принес воду, пейте и убирайтесь. Он снял пенсне. В такой жаре через него не увидишь и призрачных силуэтов. Хлопая ресницами, обрамляющими эти слегка потерянные голубые глаза, он смотрит на тебя, прищурившись. Он едва различает твою скрюченную фигуру впереди. Тут что-то обрывается внутри тебя. То ли терпение, то ли последнее благоразумие. Движения быстры, почти молниеносны. Троцкий не успевает и слова сказать, когда ударом ноги ты вышибаешь всякую опору из-под еврея и, крепко стиснув волосы, окунаешь его в ванну. С брызгами, с визгом. Лицо исчезает под водой. Тело бьется, пытаясь вынырнуть, глотнуть хотя бы чуточку воздуха, но с закатанными рукавами коричневой выцветшей рубашки, хладнокровно продолжаешь держать его. Голова Льва почти полностью в воде. Первое, что он делает - это опирается о бортик ванны, но жилистая рука ложится на позвоночник, локтем вжимая его обратно. Лев весь буквально вибрирует, напрягаясь и дергаясь. Ладонь в волосах, даже она чувствует, как напрягается скальп, как струнами натягиваются волосы в попытке вырваться. Вода пузырится, бурлит, будто закипая. Ты сам извлекаешь Троцкого из воды. Вздергиваешь голову так, что та буквально горит. Вырви ему все волосы с корнем. Но боль не в счет. Лев отлетает к стене, мокрый, красный, отплевываясь и судорожно хватая воздух. Глаза его дикие-дикие. Они впиваются в тебя. Длинный жилистый человек двоится. Их уже двое, трое, четверо, и все они пытались убить его. - Ты…ты… - он кашляет, выплевывая воду. – Ты…Ублюдок! - Убегай, раз я такой, - хмыкает. – Все в твоих руках. В моих только что было достаточно. Он замирает, утирая лицо первым попавшимся полотенцем. Его руки дрожат, на ощупь, ища что-нибудь, дабы схватить и ударить тебя. - Двинешься, я ударю тебя… - тяжко дышит он. – Просто отойди и дай мне уйти. Ты, словно завороженный звуками его голоса, низкого, вибрирующего в наступившей тишине, отступаешь. Он медленно двигается, не сводя с тебя глаз, круглых, внимательных. И только на пороге ванны он будто сбрасывает с себя всю напряженность, спина выпрямляется. Даже с мокрыми волосами и искаженным лицом он выглядит ничуть не хуже себя прежнего. - Что ты сделал с собой? До чего себя довел? - говорит он тихо и неожиданно грустно. – Я не узнаю тебя… - Ты и не знал меня, - горько отвечаешь ты. - Если уходишь, скатертью дорога. Я не держу тебя, помнишь, я же хотел убить тебя? - Сколь же ты истерзан, если пытался сделать это. Ты сходишь с ума… - Ты приложил к этому свою руку. - Слишком поздно, - качает он головой. – Я слишком поздно понял, что хочу тебя рядом с собой. Слишком. И мне больно от этого. В ту самую минуту ты понимаешь, что стоит сделать шаг ему навстречу, то его голова россыпью черных кудрей упадет на твое плечо. Ты прижмешь его к себе и не сможешь отпустить, сумеешь лишь удержать подле себя. И в этом всем отчетливо слышалось страшное слово «навсегда». А люди боятся вечности. Она их пугает. Пугает и тебя сейчас, и его. Вы оба понимаете, что, оступившись , вы не сможете отделиться друг от друга. В этом и весь ужас, вся горечь одержимости. И пусть она невысказанная, потаенная, но она есть. И будет. Ты отворачиваешься и слышишь, как он идет в коридор, и хлопает входная дверь. Что ты такое? Что ты сделал… …С вами обоими?