This Whimsical Love / Такая странная любовь

- Дин Винчестер... Двадцать четыре года, состояние нестабильно... Он слышит это как сквозь туман, но не может открыть глаза, чтобы увидеть, есть ли кроме врачей в скорой помощи тот, чье предчувствие он хотел бы чувствовать больше всего на свете. Поперек груди и бедер его перетягивают ремни, и он не может шевельнуть пальцами. Внутри как будто пусто, и ему страшно, что он не чувствует толчков ребенка, и даже думать не хочет, что с ним что-то случилось. Сознание вновь погружается в темноту, когда он слышит негромкий капающий звук и тонкую иглу, что впилась ему в руку. Он просыпается и вновь уходит в бессознательное состояние еще несколько раз, в каждый из этих промежутков вслушиваясь в голоса поблизости. - Нужна срочная операция... - Увидим повреждения, как только вскроем его и достанем ребенка... - Мы будем сообщать вам о его состоянии... - Конечно, мы понимаем вашу ситуацию... Дин слышит смутно знакомый тембр, говорящий что-то так тихо, что не разобрать, а после его переворачивают на правый бок, потому что в грудной клетке вдруг стало слишком тесно. - Дефибриллятор сюда, живо! – его вертят, кажется, слишком усердно, а после все его тело словно пронзает молния. Он, кажется, выгибается в спине, задыхается, но... Дин вдруг понимает, что его тело остается безжизненно лежать на носилках, пусть рядом и раздаются облегченные выдохи врачей. - Легкий приступ, повезло... – говорит кто-то совсем близко, и Дин ощущает себя бестелесным, крохотным существом, запертым внутри его тела. Он пытается достучаться, вернуть над ним контроль, и кричит, кричит у себя в голове так громко, желая, чтобы его хоть кто-то услышал, но... - Медлить нельзя, он не приходит в сознание, готовьте операционную. Шаги удаляются, но он чувствует чье-то присутствие рядом с собой, и... Носа на мгновение касается такой знакомый, совершенный запах. «Кас...» – он замирает внутренне, проклиная свое тело за то, что не слушается его. Кастиэль рядом, смотрит ему вслед, наверно, так, словно в первый раз видит, и ему хочется рыдать от того, что не может сказать ему сейчас ни слова, пока его еще не увезли. Это разрывает изнутри его сердце. Мучает так, что он хочет, чтобы это закончилось как можно скорее, чтобы увидеть его, прикоснуться, полной грудью вдохнуть его запах... Дину плохо и страшно, потому что он не знает, позволят ли ему сделать хоть что-нибудь, и продолжает беспокоиться за сына и Кастиэля больше, чем за собственную жизнь. *** Часы в больнице почему-то всегда идут дольше, чем в любом другом месте. Время для ожидающих окончания операций родных тянется, и мучая, и давая надежду одновременно. Если операция длится долго, значит, пока все идет хорошо. Их родной человек еще не умер на столе, под опытной рукой со скальпелем, и это должно успокаивать. Он не понимал желания Дина работать в месте, в котором, по статистике, случается около семи смертей за день. Кто-то не выживает, всегда кто-то не выживает, и врачам, знающим, что жизнь человека оборвалась прямо под их ладонью... Это, должно быть, больно. Но еще больнее сообщать эту весть встревоженным родным, и это самая печальная часть их работы. Он боится, что когда-нибудь и Дину придется это испытать, и тот будет подавлен. Он боится сам оказаться на месте тех родных, которые страшатся и желают услышать от хирурга хоть что-нибудь. Темноволосый затылок прислонен к стене, руки почти расслабленно сцеплены в замок и лежат на коленях, обтянутых серыми брюками, на которых виднеется несколько пятен кофе. Взгляд уставших, безумно уставших и тусклых светлых глаз устремлен к помигивающей лампе на потолке, а на бледноватом лице словно отпечатались минуты и секунды, проведенные в ужасно неудобном кресле. Кастиэль сидел здесь уже несколько часов, с безразличием наблюдая, как свет в окнах становится ярче и ровнее, как солнце, не скрытое тучами, озаряет больничный коридор. Этот естественный свет некрасиво смешивался со стерильно-белым светом плоских ламп, в местах, где они пересекались. Думать об этом было проще, чем пытаться осознать события этого утра, осознать, что именно сейчас творится – там, на четвертом этаже больницы, где его недоношенного, но еще живого сына извлекают из безжизненного тела Дина, показатели которого ухудшались и ухудшались по дороге сюда. Это состояние, должно быть, шок. Но при мысли о смерти Винчестера ему становится просто до безумия тяжко. Полчаса назад, кажется, к нему вышел молодой ординатор, сообщивший, что его омеге невероятным образом повезло, и многие из его органов остались невредимыми. Кастиэлю въелся в память тот смешок, который он издал. Везением было бы не упасть с лестницы. Везением было бы знать, что у него есть ребенок. Везение... Чертовски раздражающее слово. - Пока трудно сказать, чем обернулось его падение, но мы сумели предотвратить слишком большую кровопотерю. Кровь из разорвавшейся аневризмы смешалась с водами из лопнувшего околоплодного пузыря, поэтому в районе его бедер было так много жидкости. Из видимых повреждений мы знаем, что у него сломана нога и вывих плечевого сустава. Будем надеяться на лучшее, мистер Новак. Я подойду к Вам через час, расскажу, как обстоят дела у Вашего мужа, - говорил, кажется, доктор Шейн. - Он не мой муж, - хрипло произнес Кастиэль голосом, в котором можно было различить лишь смирение. «Он не мой муж», - повторял он долгое время после, не зная, почему у него вырвалось именно это в ответ на длинную речь, которую произнес молодой врач. Почему он выделил это короткое словосочетание среди более важных факторов, которые ошарашили его своей внезапностью. Он не представлял, что ему делать, сидя в почти пустом зале ожидания и чувствуя себя как никогда беспомощным, и... одиноким. Дин, наверно, был единственным, кого он по-настоящему любил в своей жизни. «Любит», - поправляет он себя, наблюдая за подходящим к пожилой женщине, облаченным в стерильные одежды хирургом. Он с любопытством, вызванным чувством одиночества, смотрит, как лицо старушки озаряется радостью, как выступают слезы на седых ресницах, как она обнимает врача, желая поделиться своим счастьем с той, кто спас родного ей человека. «Иногда люди выживают», - думает он, направляя взгляд в пол и на мгновение понимая, что Дин любит в профессии врача. «Иногда спасенная жизнь перевешивает все потери». Кастиэль вспоминает тот год, когда Дин первый раз пошел в школу. Высокий для своих лет зеленоглазый мальчишка, держащий за руку отца на первое сентября и от волнения вцепившийся в его, Кастиэля, куртку. В тот год Дин познакомился с другими ребятами, и первый раз предпочел общение с ними его обществу, первый раз прибегнул ко лжи, не желая раскрывать ему тайну, за которую Новак мог на него разозлиться, но не делал этого. Кас помнит, помнит все разы, как смотрел на него Дин после того, как он говорил, что все знает. Страх и вина, столь сильные, навсегда отпечатались в его памяти. Он не представляет, как Дин будет смотреть на него сейчас. Не знает, как сам взглянет ему в глаза, потому что их сын – далеко не детская выходка, с которой начались недомолвки Дина насчет чего-нибудь, касающегося Кастиэля. В следующий раз к нему выходит красивая темноволосая женщина, и по запаху он определяет, что она омега. Ее глаза полны азарта, который она пытается скрыть, но он все равно замечает, что ей в радость работать с таким сложным случаем, как Дин. - Я акушер-гинеколог, доктор Берк, - она протягивает руку, и он на автомате пожимает ее, отмечая, какая необычно крепкая у нее хватка. – Мы извлекли ребенка, с ним все хорошо. Дыхание слабенькое, но это нормально для детей, рожденных раньше положенного. Вы можете навестить его, если хотите. - Возможно, позже, - отвечает он, чувствуя одновременно сильный порыв броситься в детское отделение и нежелание сдвинуться с места. «Еще рано», - думает он, с тоской глядя, как женщина покидает его, добавив номер бокса для недоношенных и как его найти. Он не должен идти к сыну с таким грузом на душе, поэтому сначала ему нужно разобраться в самом себе. Те чувства, которые поселились у него в груди, когда Дин сказал, что беременный... Это была печаль, всеобъемлющая печаль и предательство, потому что такую новость нельзя преподносить с таких страхом и скорбным видом, если не собираешься этого ребенка убить. Дин никогда не был простым человеком. Никогда не умел говорить с ним, когда дело касалось важных вещей. Любовь к нему никогда не мешала Касу не замечать это. Ребенок словно пытается убедить его, что Дин продолжает убивать все хорошее, что есть между ними. Неосознанно. Не желая этого. Но продолжает. Еще в самый первый раз он на корню загубил то, что еще не успело начаться, – просто взял и объявил их первую, вторую, третью и четвертую ночь ничего не значащим удовлетворением взаимных потребностей. Он всегда делает что-то глупое из страха, что Кастиэль примет то же решение. Всегда опережает события, всегда не дает договорить, но с ребенком... Дин не спрашивал, что ему делать, тогда, в ночь перед его отъездом. В его голосе не было ничего, что указывало бы на вопрос. Новак был уверен, что тогда тот поступил, как обычно, что он ничего не мог сделать, но... Дин никогда не был предсказуемым, несмотря на то, как хорошо Кастиэль его знал. Никогда не заставлял его чувствовать себя виноватым в том, что он не попытался ничего исправить, и даже сейчас... Его синие глаза пусты, и только если приглядеться, можно заметить светлый оттенок любви и всепрощения в его душе. Когда проходит больше шести часов, он встает с кресла и решает, что больше ждать невозможно. Он берет телефон, набирает номер Сэма, которому должен был позвонить с самого начала. В нескольких обрывистых фразах Кас сообщает о произошедшем, разделяя все чувства, которые улавливает в голосе брата своего возлюбленного. Шок, боль, злость - Сэм тоже не знал ничего об ухудшении состояния Дина, и Кастиэль чувствует странное удовлетворение , когда осознает это. Не от одного него Дин что-то скрыл... Пусть братские чувства и в сравнение не идут с его любовью. - Мы вылетим первым же рейсом, я позвоню и сообщу точное время. Я... Я рад, что ты с ним, Кас. Спасибо, - хрипло благодарит его Сэм, и он кивает самому себе, зажмурившись и сжав переносицу пальцами. - Как же иначе, Сэм? - его риторический вопрос остается без ответа, и он слышит лишь взволнованный голос Джесс на заднем плане, а после связь прерывается. Он вздыхает, потому что говорить о состоянии Дина с Сэмом оказалось довольно тяжело - он не знал всей картины, не мог сказать что-нибудь успокаивающее, потому что и сам на нервах. Постояв еще минуту, он вдруг срывается с места и уверенным шагом направляется к восточному крылу, отмахиваясь от множества нахлынувших вдруг мыслей, потому что сейчас важнее совсем другое. Их сын. Его сын. Необъяснимым образом, его тянет к своему ребенку, и он просто... Кас хочет его увидеть, несмотря на чувство неловкости внутри. Он не хочет думать о том, что будет, если Дин не выживет, потому что это причиняет такую сильную боль... Так что он просто идет к дежурной стойке и просит найти доктора Мерфи, которая появляется спустя пять минут, уже в обычном белом халате. - Мистер Новак, - она чуть склоняет голову, мягко улыбнувшись, и он кивает в ответ, следуя за ней по коридорам к лифту. Его мысли по дороге к педиатрии заняты новорожденным малышом, а в груди появляется отголосок странного щемящего чувства, которое растет с каждым шагом. Сердце начинает биться быстрее, и он с легким удивлением отмечает, что волнуется, и... Не знает, что ему делать, когда он увидит его. - Он ведь... Выживет, да? – его поражает неуверенный тон своего голоса, когда он останавливает врача на пороге к помещению, в котором стоит множество закрытых люлек с опутанными проводками крохотными тельцами. Ладони начинают дрожать, и он в один момент понимает, что значит чувствовать себя родителем. У него не было времени привыкнуть, и это... Ошеломляет. - Шансов много. Он крепче, чем остальные дети его возраста, - она кладет свою руку ему на плечо и ободряюще поглаживает, открывая дверь. В помещении кроме них есть еще одна взрослая омега, склонившаяся над одной из люлек, но он не обращает на нее внимания, потому что в нос мгновенно ударяет с десяток нежных запахов. Кастиэль сразу выделяет для себя один – сладкий, с незаметной оседающей на языке горечью, когда он вдыхает его полной грудью и подходит к пятому от двери боксу, прозрачной коробке, в которой на спине лежит крохотный человечек, немногим меньше двух его ладоней в длину. - На момент рождения его вес составил тысяча четыреста грамм. Мы сделали несколько быстрых тестов, все отрицательны. Малыш полностью здоров. Удивительно, что на нем не сказались все факторы, что повлияли на вашего... на второго отца, - поправилась она, видимо, вспомнив слова ординатора, когда он сказал, что Дин не его муж. - Факторы? – переспрашивает он с удивлением, на мгновение оторвав взгляд от малыша, которого нестерпимо хотелось взять на руки. В нем чувствовалась часть Дина, часть его самого – он был прекрасным маленьким мальчиком, чья грудная клетка размеренно поднималась и опускалась, а головка наполовину скрыта синей шапочкой. – Я не... ни о чем не знал. Я был в командировке на момент его беременности, он мне не сообщил. Ни о чем. Он произносит это чуть тише, чем все остальное, но ребенок вдруг реагирует на его голос, повернув личико в его сторону и медленно открывая темно-синие яркие-яркие глазки. Его взгляд чуть рассеян, потому что младенцы все видят расплывчато, но... Кастиэль уверен, что тот смотрит прямо на него, заглядывает буквально в душу, и его руки сами собой опускаются на стекло, которым тот скрыт от него. - Он вас узнал. Должно быть, слышал ваш голос, когда вы говорили с Дином, - врач улыбается и отходит к соседнему малышу, быстро проверяя показатели, пока он жадно вглядывается в немного сонное личико и то, как маленькие ручки слабо хватают воздух, а ножки сгибаются в коленках. - Вы не договорили, что с ним, - напоминает он мягко, но все равно чуть хмурится. - У Дина и малыша не совпали резус-факторы. Это осложняет операцию, скорее всего, сейчас ему пришлось заменить почти весь объем крови, потому что антител стало слишком много. На шестом месяце у него нашли аневризму в паховой области, он отказывался ее удалять, потому что риск повредить малышу был велик, и он не хотел операцию, пока тот не подрастет еще немного. И... – она осеклась, посмотрев на него и тут же отведя взгляд, что насторожило его гораздо больше и заставило оторвать взгляд от ребенка. - И? – альфа не может понять, что является причиной ее заминки. - Доктор Карвер с самого начала говорил ему, что у него множество показаний против беременности, потому что вы... Не связаны. Ребенок не имел никакой опоры с вашей стороны, и это повышало риск выкидыша, развития болезней и внематочной беременности. Он решил оставить ребенка, но не был помечен, и обстоятельства сыграли против него. Ребенку повезло, что он родился, но Дин... - Дин может не выжить, верно? – он шумно сглатывает и медленно опускается лбом на прохладный бокс, прикрыв глаза и не зная, как справиться с внезапно открывшейся правдой. В груди начинает болеть, когда он думает, что Дин идиот, раз признался ему так поздно. Он бы поставил на нем метку, сделал бы все, чтобы облегчить его ношу, потому что принципы и традиции не могут быть важнее жизни двух людей, которые ему так дороги. Дин думал, что он откажет ему в метке... Обида и негодование из-за такого недоверия равны благодарности и любви к ним обоим, пусть в этот раз самопожертвование Винчестера было невероятно глупым. Кастиэль стоит так несколько минут, думая о том, какое же это чудо. Чудо, что его ребенок жив, что Дин тоже держится, раз уж никто не бежит к нему с ужасными новостями. Его предупредили, что операция может занять около десяти часов, и семь из них уже прошли. - Вы хороший человек, если все еще здесь, после того, что узнали, - вдруг раздается тихий голос откуда-то сбоку, и он замечает, что доктор Мерфи уже ушла, оставив его наедине с сыном. Он оборачивается и замечает ту миловидную, но печальную омегу, и на мгновение теряется, не зная, что ответить. - Я люблю его отца, - он мягко, но слабо улыбается сыну, зная, что его слушают. – Все делают ошибки. У нас сложная ситуация, и я могу понять его мотивы, пусть и не разделяю точку его зрения. У Дина... Сложный характер. Но и у меня не лучше. А что случилось с вашим? Его слова – лишь маска, чтобы скрыть свою злость, боль и обиду. - Мы попали в аварию месяц назад. Мой муж еще не приходил в сознание, а дочь... Я была на восьмом месяце, - ее хрупкие плечи подрагивают от сдерживаемых эмоций, но он не подходит, чтобы успокоить. – У нее слабые легкие и недоразвит кишечник. Шансов было мало, их до сих пор мало. Но она поправляется. Вымученную улыбку он почти почувствовал кожей, промолчав в ответ на откровение, и когда она повернулась, не был слишком удивлен. – Протяните руку вот сюда, если хотите его потрогать. Думаю, ему тоже этого хочется, - она указала на круглые отверстия для двух рук, краем глаза посмотрев на его ребенка. - Спасибо, - отвечает он, первый раз за день по-настоящему улыбнувшись, а когда его пальцы касаются крохотной ладошки сына, и тот тут же сжимает их, его прошибает от осознания, что теперь он отец, а Дин... Дин теперь не единственный, кого он любит так же сильно. – Солнышко мое... Он не замечает времени и того, что начинает бормотать что-то ласковое и милое, поглаживая вновь заснувшего малыша по круглым щечкам, рукам и животику, и потому чуть обиженно смотрит на дежурную медсестру, которая сообщает, что часы посещения уже закончились, и им обоим стоит отдохнуть. Словно подтверждая ее слова, его желудок издает негромкий согласный звук, и он с сожалением отстраняется от сына, пока его и молодую женщину не выпроваживают за дверь. - Ваш муж... На операции сейчас? – спрашивает он, пока они вместе направляются к залу ожидания. – Извините, это бестактно. - Да, на операции, - она чуть заметно качает головой. – Ничего. Бестактным было называть Вашего омегу плохим человеком. - Вы не называли, - Кастиэль останавливается, не доходя до кресел, и ждет, пока она обернется. – Возможно, Вы знаете, где здесь кафетерий. Я не ел с тех пор, как сел в самолет вчера вечером. - Конечно, я провожу, - она улыбается в ответ на бурчание его живота, но ему не становится неловко. Его настроение заметно повысилось от общения с сыном и найденного собеседника, но он ни на миг не забывает, что происходит сейчас. Их с Дином ребенок как лучик света в этой мрачной реальности, и он беспокоится, потому что никто не выходит к нему уже слишком долго. - Вы не назвали своего имени, - напоминает он, когда они присаживаются за столик у окна, после того, как Кас предложил составить ей компанию. Коротать время ожидания всегда проще с кем-то, кто может понять. - Дафна Холлз, можно просто Дафна, - девушка отпивает глоток кофе и смотрит на наползающую на солнце тучу, сделавшую и без того безрадостный день еще более серым. - Кастиэль Новак, можно просто Кас, - представляется альфа, тоже посмотрев куда-то вдаль. Они сидят в кафетерии и обсуждают свои ситуации до самого вечера, а Касу приятно, что кто-то согласился разделить с ним его чувства. Он узнает, что у мужа Дафны была менингиома, и аварию спровоцировал эпилептический припадок. Врачи не могли добраться до нее раньше, потому что сердце Джереми могло не выдержать из-за других травм, и если сегодня все пройдет хорошо, через несколько дней он должен очнуться. Кастиэль замечает, что прошло больше десяти часов только тогда, когда видит знакомое лицо идущего к нему ординатора, с облегчением выдохнувшего. - Прошу прощения, что не пришел раньше, мистер Новак. Операция завершена, и мистер Винчестер переведен в интенсивную терапию. Доктор Карвер обещал присоединиться к вам и рассказать, что к чему. - Иди, - говорит девушка в ответ на его взволнованный взгляд, полных смешанных чувств. – Ты нужен ему. - Спасибо за компанию, - чуть натянуто благодарит он и следует за бетой, не оборачиваясь. Всю дорогу его мучает неизвестность. Разговор с Дином... Этот разговор, который, должно быть, ожидал его еще утром, перед тем, как все пошло не так, пугает его. Их сын чудесный малыш, но его не выпишут из больницы еще минимум две недели, а Дин... Страшно представить, как тот мог пострадать. Крови было так много, и слова врачей вдруг вспоминаются до мельчайших подробностей, особенно те, сказанные доктором Мерфи над люлькой его сына. Это его, Кастиэля, вина. Он не должен был уезжать в Нью-Йорк и поддаваться эмоциям, когда Дин сказал, что ждет ребенка. Не должен был игнорировать его, бояться заговорить, даже если было больно об этом думать. - Он спит, но скоро очнется, - это первое, что говорит ему доктор Карвер, когда он входит в какую-то мрачную палату и застывает на пороге, заметив белую повязку на его голове, болезненно-бледное лицо, гипс на левой ноге и повязку на плече. Дин кажется человеком, который прошел через ад, и Кастиэль... Он не знает, хочет ли прикоснуться к нему, потому что боится сделать ему больно. Грудь сдавливает, и дышать становится в разы сложнее. - Как... Как он? – выдавливает альфа, закрывая дверь и оставляя их наедине со спящим омегой, подарившим ему сына и заплатившим такую высокую цену. – Врачи многое говорили мне сегодня насчет ребенка, но не насчет него. Все... Так плохо? Он опускается на пустующую кушетку у противоположной стены, не отрывая глаз и словно воспроизводя в памяти черты любимого лица, которые давно не видел даже по видеосвязи. Он так скучал, и отдал бы все, чтобы их первая встреча после командировки прошла совсем иначе. - Если хотите, я расскажу вам, как все прошло, с самого начала, мистер Новак, - дождавшись кивка, врач присаживается на стул и тоже смотрит на Дина, глубоко вздохнув. – Три недели назад он позвонил мне и сказал, что его мучают боли внизу живота. УЗИ выявило аневризму на одной из артерий мочевого пузыря, не слишком большую, но она быстро росла. Он находился под круглосуточным наблюдением в этой больнице, до вчерашнего дня, и я отпустил его домой на одну ночь. - Отпустили? – словно приходит в себя альфа, уставившись на немолодого бету с яростью. - Он очень хотел тебя встретить, Кастиэль, я не мог препятствовать желанию пациента в том случае, если он не умирал, - объясняет тот, что слегка охлаждает его пыл. Дин вдруг глубоко вздыхает, и мужчины мгновенно прекращают говорить, с ожиданием взглянув на него, но тот не открывает глаз. Кастиэль сдерживает разочарованный вздох и подходит, все же осторожно беря его за руку. Это меньшее, что он хочет сделать на самом деле, и не собирается ничего усложнять, но... Им обоим непросто сейчас, и любое решение насчет того, что с ними будет, хотя бы в этот раз, они должны принять вместе. - Его состояние было удовлетворительным – болей не было уже несколько дней, и сегодня утром... Аневризма лопнула внезапно, еще до его падения, и именно из-за нее он потерял равновесие. Он был доставлен в больницу вовремя, мистер Новак. - У него была рана на голове, - полу-вопросительно утверждает он, поправив прядку его отросших за последние месяцы волос. - Да, была. Маловероятно, что удар скажется на его умственном развитии, но есть риск кровоизлияния в мозг. Пока рано говорить о последствиях этого повреждения, - альфа поднимает на него усталый взгляд и крепче сжимает руку любимого, чуть качнув головой. Он знает и чувствует, что что-то не так. - Вы оперировали так долго. Не тяните, прошу вас. Я достаточно ждал, чтобы услышать правду. Что... Что с Дином? – выдыхает он, после утренних событий готовый почти ко всему. Он понимает, что должен быть рад, что Дин все еще жив. Что он все еще может сжимать его чуть прохладную руку, слушать его тихое дыхание, может надеяться. - Когда лопнул околоплодный пузырь, ребенок повредил яичники и матку. Нам удалось спасти один, но шансы, что он в дальнейшем сможет забеременеть ничтожны. Мы сохранили все, что смогли, но Дин... – тот замолчал, заметив, что Кастиэль отпустил ладонь Винчестера, и встретился взглядом с полными боли, вдруг распахнувшимися зелеными глазами. – Ему нужно время для восстановления, но мочеполовая система сильно повреждена. Дину придется провести в больнице несколько недель, может, месяц, и если после операции будет ухудшение состояния, нам придется погрузить его в искусственную кому. Он очень слаб. - Кас... – хриплый голос омеги словно хлыстом полоснул альфу по и так раненому сердцу, и он вздрагивает, быстро отходя от постели на пару шагов. В глазах Дина стоят слезы, но Кастиэль не решается на него смотреть. Не сейчас, потому что цена за их общую ошибку слишком высока. - Я вас оставлю, - тактично молвил доктор Карвер, и дверь, тихо скрипнув, закрылась за его спиной, и тишина им обоим показалась оглушительно громкой. *** - Кас... – Дин не узнает свой голос, во все глаза всматриваясь в усталого и бледного мужчину, чувствуя себя безумно одиноким. Он слышал последние слова врача. Собственный разом уменьшившийся живот заставляет морщиться от пустоты, и омега прикладывает к повязке дрожащую руку, разом ощутив себя беспомощным и бесполезным. Взгляд скользнул на скованную гипсом ногу, плечо чертовски ныло, а голова раскалывалась на части, но... – Мой... Мой живот... – Дин судорожно вбирает воздух ртом и не может задать вопрос, потому что теряется под тяжелым взглядом Каса. - Ребенок в детском отделении. Он жив, и прогноз хороший, - в голосе альфы нет ничего, хоть отдаленно напоминающего его Кастиэля. Под больничную рубашку пробрался холод, но разбитость Новака куда сильнее влияет на него, заставляя покрыться мурашками. Дин не видит ничего, кроме печали и непонимания в его глазах. Ничего, что может дать ему надежду, и его сердце, кажется, перестает биться. Такое было с ним лишь однажды – в день, когда погибли его родители. И сейчас он чувствует то же самое – чувствует, что теряет часть своей души. - Я позвонил Сэму и Джесс, они, скорее всего, прилетят завтра. Я... Я поверить не могу, что ты не сказал не только мне, но и им. - Какой он? – спрашивает он через минуту молчания, потому что это проще, чем говорить о том, что произошло. Проще, чем взаимно обвинять в произошедшем, проще, чем просто молчать. Молчание только что убило его будущих детей... И Кастиэль, наверно, не простит ему этого. - Живее, чем я думал, - альфа обходит его постель и садится в кресло, и Дин теряется, не зная, способен ли посмотреть на него сейчас. Его сердце болит и кровоточит из-за этого упрека, и он закрывает глаза, дав слезе скатиться с ресниц. Сил поднять руку и смахнуть ее нет. А Кастиэль даже не смотрит в его сторону. - Кас... – вырывается у него, но тот продолжает говорить, закрыв лицо ладонями. - Я был уверен, что ты не оставишь его. Ты боялся сказать мне о нем, и ты не согласился выйти за меня, да даже пожить вместе ту неделю, что мне оставалась здесь, - Дин ненавидит себя за то, что так поступил, ненавидит за то, что не смог преодолеть свой страх, и теперь слова Новака кислотой прожигают в нему дыру, засасывающую в себя все живое, что в нем есть, но он не может не слушать. Его язык словно отмер, онемел, и все, на что он способен – рассматривать хмурый профиль любимого человека, перед которым бесконечно виноват. - Я хотел семью, Дин. Хотел растить наших с тобой детей... Прости, что не остался с тобой. Моя вина, что ты сейчас здесь. Я должен был остаться. Он приоткрывает рот, потому что не может поверить, что тот говорит это. Дин удивлен и растерян поначалу, потому что это не то, что он ожидал услышать. Кастиэль редко признавал свою неправоту, редко извинялся за подобные вещи, но у них и не доходило никогда до чего-то настолько серьезного. Сердце вдруг замирает, и ему становится жарко, будто воздуха не хватает. Слух, кажется, ухудшается, и он не может разобрать некоторые фразы, словно цепляя из речи альфы самое главное. - Я не могу смотреть на тебя. Мы... Мы совсем не доверяли друг другу. Ты не виноват в падении, но ты убил бы и его, и себя, если бы это случилось раньше, если бы меня не оказалось рядом, но я не сделал ничего для тебя, - слезы уже безостановочно скатываются по щекам, и он не может прекратить это, потому что боль, которую причиняют его слова гораздо сильнее той, которую он пережил, когда они впервые переспали и разошлись. – Я не могу любить тебя, потому что ты не даешь мне этого делать. Не даешь мне быть рядом с тобой, когда тебе это нужно, но и я делаю тоже самое. - Кас... – отчаяние в его глазах гораздо хуже злости, и Дин зажмуривается, не глядя, как тот встает и взъерошивает волосы на затылке, отворачиваясь. - Самое паршивое, что я не знаю, что я чувствую к тебе сейчас, что ты чувствуешь ко мне, - добавляет тот уже тише, и знакомое чувство возвращается в грудь Дина. Боль. Адская боль в районе сердца. Он хочет что-то сказать, но чувствует, будто проваливается в бездну, задыхаясь от отчаяния. И только обрывки горьких слов его, кажется, бывшего альфы отдаются в ушах, прочно заседая в ускользающем сознании: - Я буду отцом для своего сына, но ты... Я не уверен, что поставлю на тебе метку, чтобы провести потом с тобой всю жизнь, если ты... Дин? Дин! Писк приборов и ярко-синие испуганные глаза – последнее, что он видит, перед тем, как уйти в забытье. Ему удивительным образом нет дела до того, что он умирает, потому что после слов Каса... Ему кажется, что он уже мертв. ***

Детский плач. Почему-то Дин уверен, что плачет не его ребенок – отцовское чутье, должно быть. Место, в котором он находится темное, и свет пропускает одно лишь окно, завешанное паутиной и сломанными жалюзи. Он отворачивается от источника света и идет на звук, пусть с каждым шагом плач отдаляется, а после и совсем замолкает. Одиноко. Так одиноко, темно, и ни единого луча света – не теперь. Он не боится. Почему-то именно страха нет. И в голове, в целом, пусто. Дин идет вперед без цели, просто потому, что правая нога слегка затекла. Левая чувствуется посторонней частью тела, волочась позади, равно как и правая рука. Пальцы на конечностях омертвели, и, не зная причины, он продолжает двигаться вперед, хоть с каждым шагом становится все тяжелее. Лестница. Видеть черные, скользкие на вид ступени, ведущие к крохотной двери, так странно. Дин смотрит вверх, а после начинает осторожно взбираться, почти ползком, подтягивая обездвиженные части тела. Ступенька за ступенькой, и спустя десять минут он на коленях стоит перед дверным проемом, вдруг открывшимся. Он не удивляется, просто входит внутрь, и на миг замирает, разглядывая сияющие прозрачные колонны, в которых мечется странный синеватый дым. Его тянет к одной из них, тянет так сильно, что он не сдерживается и касается ее рукой, и голубоватая материя втягивается в его пальцы прямо сквозь стекло... - Боже... – он падает на колени, чувствуя, как пронзает мозг внезапной вспышкой, и перед глазами появляется Кас – любящий его, целующий его шею и обнимающий так крепко, словно обещает никогда не отпускать. Дин сидит, ошарашенный, прижимая обе руки к тем местам, где касался его альфа в этом воспоминании. Взгляд становится чуть осмысленнее, и он с удивлением отмечает, что к его телу возвращается чувствительность – самую малость. Глубоко вздохнув, он подходит к следующей колонне, восстанавливая по крупицам каждое мгновение из своей жизни, связанное с Кастиэлем, с каждым воспоминанием все больше приходя в себя и овладевая собой заново. Тишина в этом странном зале рассеивается, и появляется еле заметный прерывистый гул, и он чувствует, как вновь начинает биться его сердце – он и не знал, что оно останавливалось, но... Оно вновь замирает, как только он видит себя, прижимающего руку к животу и пишущего Кастиэлю одно из многих сообщений, на которые тот не ответил. Следующие несколько связанных в одно воспоминаний заставляют его дрожать от боли, а на животе появляется ярко-красное кровавое пятно. Он кричит, прижимая к нему руки, и не чувствуя, не чувствуя под ним ничего живого – кровь продолжает течь сквозь пальцы, и он, кажется, вновь слышит детский плач – где-то на периферии сознания. Это пугает, и он почти бежит к оставшейся колонне, надеясь, что после этого вернется из блужданий по своему сознанию в родное тело и сможет увидеть Каса наяву, но... «Я не хочу тебя видеть». Эта фраза, как стрела, протыкает его насквозь. У него подкашиваются ноги, и он падает на колени, когда на него вдруг падает свет, и он видит знакомый силуэт, делающий шаг к нему навстречу. «Дин не сможет забеременеть еще раз». Плач становится громче, боль – острее. Из живота продолжает сочиться ярко-алая жидкость, и он боится убрать руки. Человек в костюме подходит ближе, встав над его согнувшейся пополам фигуркой. «Я не могу любить тебя». Он плачет, опустив голову и сходя с ума от боли, но не теряет сознание. Мужчина опускается перед ним на колени, и протягивает руку к его лицу, за подбородок приподнимая голову. «Я не поставлю на тебе метку. Я не проведу с тобой всю жизнь». Дин замер от страха, глядя в призрачно-яркие равнодушные синие глаза, а потом все померкло.

- Тише, тише, - он слышит хныканье малыша и тихий голос какой-то девушки, и тут же пробует открыть глаза. Яркий свет бьет по непривыкшим зрачкам, он это чувствует, но почему-то ничего не видит. Дин не понимает, почему даже после пробуждения остается в кромешной тьме, и почему низ живота болезненно ноет. - Она хочет есть, я думаю, - от его постели, судя по шагам и голосу, отходит мужчина, и его слова становятся тише по мере того, как он отдаляется. – Мама тебя покормит, - обращается он к ребенку, и у Дина сбивается дыхание, когда он узнает в нем Кастиэля – уставшего, но невероятно нежно говорящего с чужой девочкой. - Дин снова открыл глаза, - Винчестер застывает, начиная паниковать, что перед глазами пусто. Это возвращает его в черные коридоры, которые снились ему буквально несколько минут назад, и страх в его душе заставляет метаться, но... Снаружи с ним, кажется, ничего не происходит. – Ты уверен, что мы с Изабель не мешаем? - Он должен прийти в себя еще через несколько дней, может, неделю. Я не думаю, что ему вообще можно помешать. Винчестер чувствует, как его сердце будто сжала стальная рука. Голос Кастиэля... Он не думает, что когда-либо видел его таким разбитым. Кома кажется приговором, но он жив. Он знает, что жив, он чувствует себя, и почти уверен, что и Кастиэль тоже. Он не похож на обреченно склонившего голову человека. Он похож на мужчину, который верит в него, Дина, но расстроен из-за ожидания. Омега хочет сглотнуть ком в горле, когда в мыслях проносятся его слова - они все еще свежи в памяти, и пусть Кастиэль сейчас сожалеет, но Дин знает, что для той ярости были веские причины, и разделяет его чувства. Он простил альфу, давно простил, но и он поступил глупо и безответственно. Никто не будет ненавидеть его за это больше, чем он сам, но... Гораздо сильнее его сейчас беспокоит то, что он не знает эту женщину, и ему плохо от того, что альфа привел ее сюда. Что проводит время с ней и ее дочерью вместо того, чтобы навестить его сына, который, если верить словам Каса, родился без осложнений. - Уже две недели. Я не врач, может, это нормально, но ты не думал о том, чтобы... – она осекается, должно быть, увидев в его альфе что-то, заставившее ее обдумать то, что она хочет сказать. - У твоего сына все еще нет имени, Кас. Ты должен понимать... - У нашего сына, Дафна. Я понимаю, что он может не очнуться, ясно? – тот почти шипит, чтобы не беспокоить Изабель, и ревность вперемешку с виной и отчаянием как огнем обжигает омегу. Две недели... Дин бы стукнул себя по лбу, если бы мог, за то, что был таким эгоистом и свалился в кому вместо того, чтобы жить хотя бы ради своего ребенка, потому что Кас... Он как никогда неуверен в их будущем. – И даже если Карвер скажет, что надежды нет, я буду ждать его. Это... Это единственное, что я могу сделать. Кастиэль надолго замолкает, позволяя Дину понять, как же сильно его мучает сложившаяся ситуация, но тот не может спокойно думать о том, чтобы простить его, потому что представляет, как эта женщина прикасается к его альфе и успокаивает его, заставляя его хотеть, чтобы она отсюда убралась. - Надежда еще есть. Ты... Разговаривал с ним, хоть раз? – ее голос раздражает его слух сильнее, чем стоит, и чувствовать себя запертым в собственном теле ужасно неприятно. Почему-то он уверен, что ей нет никакого дела до него. Почему-то больше всего его бесит своя беспомощность, когда его альфу уводят прямо у него под носом. - Я достаточно наговорил ему в тот день. Если он решил дать мне время таким способом, то мне хватило первых нескольких секунд, чтобы осознать, что я... – он осекается, и Дин хочет застонать и выгнать из палаты их обоих, когда слышит эти слова. Они словно пробуждают в нем что-то, и ему становится тепло, но... Через мгновение он чувствует себя так, словно барахтается в озере собственного гнева: - Может, пора жить дальше. Из того, что говорили врачи, я поняла, что Дину предстоит долгое восстановление. Перелом ноги сложный, а еще бесплодие... Что ты будешь делать, если он не выйдет из комы, когда придет время? – его волосы, наверно, встают дыбом от ярости, потому что приборы вдруг начинают пищать, живот пронзает резкая боль, и в палату забегает медсестра. Глаза омеги закрываются, но он остается в сознании, услышав топот ног и почувствовав, как его руку кто-то сжал. Несколько минут все тихо, а после он слышит голос доктора Карвера, чем-то шуршащего. - Давление подскочило, должно быть, ему не давали лекарств уже несколько часов. Ему нельзя просыпаться сейчас, - говорит он, и его руку мягко поглаживают, а щеки касаются любимые им губы. Кастиэль бормочет что-то ему на ухо, но слов не разобрать. – Все будет в порядке через несколько минут. Еще раз напоминаю, что с сегодняшнего дня мы будем постоянно измерять мозговую активность, мистер Новак. Вам придется говорить с Дином, чтобы мы могли узнать, реагирует ли он на речь, заставлять его испытывать какие-либо эмоции в случае успеха. Есть ли у Вас вопросы? - Есть, - он понимает по голосу Каса, насколько ему все тяжело, но надеется увидеть его радость, потому что его мозг функционирует вполне сносно. – Могу ли я принести сюда нашего сына? Дину может помочь его близость. - С разрешения его врача. Насколько я знаю, он еще слишком мал, но быстро набирает вес. - Хорошо, - Кастиэль отстраняется, потому что его запах слабеет, и Дин улавливает его шепот и тонкий женский голос той омеги, которую он уже начинает недолюбливать, но... Что он может? Он понимает, что мужчина жалеет о сказанном тогда, но в его словах была доля правды насчет того, что тот чувствовал. Дин не может не воспринимать ту вспышку гнева всерьез, потому что тот, скорее всего, считает себя причиной, из-за которой омега в коме, и он... Он не хочет, чтобы Кастиэль оставался с ним из жалости и чувства вины. - Тогда начнем. Дайте морфин и барбитурат внутривенно, и подключим датчики. Вам с миссис Холлз лучше выйти из палаты. Мы позовем вас, когда будет результат. «Будет ли у нас счастливый конец, Кас?» - спрашивает Дин мысленно, ощутив короткое прикосновение губ ко лбу и вслушиваясь в топот уходящих ног. Лекарство медленно действует, проникая в вены и погружая его в сон. *** - Здравствуй, Дин, - слышит он спустя, по ощущениям, несколько дней, проснувшись поздней ночью. Его глаза опять открыты, но он может лишь чувствовать склонившегося над ним Кастиэля, начиная жалеть, что не может рассмотреть его лицо. В палате темно, и он с удовлетворением отмечает, что они одни – он не слышит чужого дыхания. Запах Кастиэля почему-то приобрел новый сладкий оттенок, и он втягивает его носом, что, видимо, заставляет мужчину продолжить свой монолог. – Я... скучаю. «Я тоже», - думает омега с любовью и тоской, и мысленно подставляется под ласковое и робкое поглаживание его щеки. - Я не должен был винить тебя в том, что с нами случилось, - Кастиэль чуть перемещается, отстраняясь и начиная почти шептать, отчего Дин с трудом разбирает слова. – Мы с тобой не говорили по душам ни разу, и мне жаль, что я ни о чем не спрашивал. Мое предложение... Было импульсивным, я не подумал, когда делал его тебе. Ты был прав, когда не хотел торопиться. Ты был прав. Дин очень хочет поцеловать его сейчас. Очень хочет прикоснуться, сделать все, на что способен, чтобы у них все получилось. - Габриэль приходил вчера, они с Джесс и Сэмом просто влюблены в нашего сына. Он... Он единственный из моей семьи, кто уже знает. Кто узнал обо всем даже раньше, чем я, верно? - горький смешок вызывает смущение. Альфа явно не смотрит на него, и Дин позволяет себе чуть усмехнуться без опасения, что тот заметит в его глазах что-нибудь. – Муж Дафны сегодня умер от инсульта. Она омега, мы познакомились в тот день, когда... Когда все случилось. У нее есть дочь, Изабель, она совсем не похожа на нашего сына. Он почти не плачет, только смотрит на меня, и сжимает мои пальцы. Она другая. Никогда бы не подумал, что все дети такие разные. Я люблю нашего сына, Дин. И ты полюбишь его тоже, когда очнешься. «Я уже люблю», - от его слов в груди все сжимается, сильнее и сильнее заставляя его переживать за их малыша. Он счастлив, что Кастиэль его любит. На самом деле, это большее, чего он мог желать. Мысли о малыше в который раз заставляют его мысленно улыбаться. - Он сейчас со мной, Дин. Спит на моих руках, и ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты хоть раз взглянул на него. Он прекрасен, Дин. Весь укутан в одеяло, еле слышно сопит, ты слышишь? Я... Врачи просят меня придумать ему имя, но делать это без тебя... Мне кажется это неправильным. Пока что его зовут по твоей фамилии, но... Я надеюсь, что ты позволишь, чтобы его вторым именем было «Джеймс». В честь моего отца. Дин подскочил бы на постели, когда альфа приподнимает его кровать и подносит к его груди маленький сверток – наверно, меньше даже, чем расстояние от кончиков пальцев Дина до локтя, судя по давлению. Их малыш без проблем умещался бы у Кастиэля в двух ладонях, и он чувствует, как глаза начинает щипать. Он так хочет подержать его, хочет поцеловать, хочет стиснуть Каса в объятиях за то, что принес его, но не может, и его душа разрывается от этого чувства, но... Следующие слова мужчины поселяют еще большую надежду и любовь у него в душе, от которой становится легче: - Я не знаю, слушаешь ли ты меня, но твой мозг реагирует на мой голос. Ты слышишь меня, Дин, прямо сейчас ты меня слышишь. Твои глаза не пусты, пусть ты и смотришь постоянно в одну точку, но... Вернись ко мне, Дин Винчестер. Это единственное, чего я прошу. Дин все еще чувствует решимость очнуться, когда Кастиэль уносит ребенка и оставляет его наедине с собой, пусть и слабеет, как только запах альфы выветривается из помещения. *** Дин прекрасно понимает людей, которые говорят, что жизнь – как зебра, состоит из черных и белых полос. В его случае все немногим проще – сознание урывками возвращается к нему, похожее на светлые вспышки среди кромешной тьмы. Кастиэль рядом с ним каждый раз, когда он бодрствует, но ни разу с того дня он не приносил их малыша. В прошлый их «разговор» Дин долго думал над именем, жалея, что не видел сына, потому что это все усложняло, и мрачно скрипел зубами, когда пришла Дафна и начала предлагать варианты. Ее дочь действительно плакала слишком часто, так, что у него начинала болеть голова, и он был счастлив, когда она уходила из его палаты, но... Обычно, Новак оставлял его тоже. Эта женщина никогда не приходила без ребенка, и, кажется, не проводила ни дня без его альфы. Дин мог бы сжалиться над ней и ревновать чуть поменьше, ведь она потеряла мужа, но по ней не было похоже, что она скорбит. Кастиэль был удручен гораздо дольше, а ведь Дин еще жив, поэтому... Поэтому он не доверяет тому, как быстро они сошлись, и не может перестать видеть большее в ее словах. В этот раз все происходит почти так же, как и всегда – запах альфы пропитал все в этой палате, и он просыпается от шороха и еле уловимого движения воздуха где-то перед его лицом. - Ты ведь знаешь, что это не может продолжаться бесконечно. Ненавистный ему голос будит его окончательно, и он старается не ворчать про себя, вслушиваясь в, видимо, перебранку его Кастиэля с Дафной. - Дин не умрет. Иногда организму нужно время, чтобы восстановиться, и Дину это необходимо. Он очнется, - его волосы мягко и ласково треплют теплые, но напряженные пальцы. - Прошу тебя, Кас, - ее мольба кажется искренней, но он не понимает, чего она хочет, и ждет ответа альфы. - Дин – моя пара, Дафна. Я не ищу ему замены. - Но ты не пометил его, - она, кажется, подходит ближе, удивляясь, и он тут же чувствует руку Каса на своей шее – по коже бегут импульсы от прикосновения чуть прохладных пальцев, и он ждет не дождется момента, когда сможет взять его за руку. - В моей семье принято ставить метку только после женитьбы, - Кастиэль держится спокойно, пусть и взвинченно. – Почему ты вообще говоришь мне это? – задает он вполне логичный вопрос, и Винчестера интересует то же самое. - Потому что я не чувствовала такого даже с Джереми, Кас. Я хочу... Я хочу тебя. - Что? – его шок почти сразу сменяется жгучей ревностью, но в душе становится пусто, когда Кас поднимается. - Дин должен был очнуться уже давно, и я... Я не могу больше скрывать это. Я влюблена в тебя. Он слышит лишь напряженную тишину, а после ощущает, как прогибается его постель под чужим весом. Кастиэль, кажется, склонился над ним, и обманчивое чувство, будто все происходит так медленно испаряется, как только... - Кас... – омега, кажется, почти плачет, но Дин уже не может соображать, когда его поддавшееся инстинктам тело выгибается на постели, и кардиомонитор начинает сходить с ума – зубы Кастиэля осторожно прокусывают нежную кожу до крови, и химический процесс мгновенно запускается из-за соединения их пары. Дин чувствует только боль, невероятную боль, и его, кажется, лихорадит. Еще не осознавший, он позволяет мелькнуть шальной мысли в воспаленном сознании – вдруг они с Касом несовместимы, и все это зря? Организм омег иногда отвергает метку, и с ним может происходить то же самое, потому что не должно ему быть так плохо, когда его альфа показывает всему свету, кому Дин Винчестер принадлежит, и... Он отключается под шум и вскрики, не успев даже понять, ради чего это было сделано – ради него, или... Чтобы доказать что-либо этой женщине? *** - Кас, пожалуйста, - он слышит странный звук, сопровожденный частым дыханием, и мгновенно распахивает глаза, насторожившись. Все предметы почему-то кажутся чуть расплывчатыми, тело ломит и не слушается его, но он чувствует, что может пошевелить пальцами. Оставаясь лежать неподвижно, он окончательно просыпается, жадно впитывая каждую деталь в облике стоящего рядом с ним человека. Счастье от того, что он очнулся вдруг сменяется тревогой, когда зрение становится лучше и он замечает несколько вещей, которые сперва не заметил. Мужчина с отросшими волосами, впалыми щеками и заострившимися скулами стоит рядом с его постелью, отвернувшись, но взгляд, которым он смотрит на малышку на руках незнакомой ему рыжеволосой женщины, невероятно нежен. Дин не может отвести глаз от них, потому что признает в этом мужчине своего альфу, и когда тот подходит к ним и садится на соседнюю кровать, они... Они выглядят, как семья. Семья, которой у них с Касом никогда не было. Он вздрагивает, когда она перекладывает ребенка на кровать и кладет свои руки поверх кистей мужчины, и смотрит с неверием и непониманием на то, что тот не избегает это слишком, по мнению Дина, интимного прикосновения. Вихрь странных и пугающих предположений мгновенно начинает вертеться у него в голове, одно хуже другого. - Прости, что начинаю этот разговор снова, - произносит она негромко, и глаза Дина распахиваются еще шире, когда она наглейшим образом касается щеки Кастиэля. Он не может понять и увидеть, что же отражается в его глазах – смятение, или... Что-то еще. Сколько же он спал? Воспоминания и странные образы кажутся сном, который забудется в первые пять минут после пробуждения, и Винчестер не уверен, было ли что-то из них на самом деле, и сердце начинает биться чаще – он уверен в этом, пусть приборы все еще молчат. - Ты... Ты понимаешь меня, и мне... Хорошо с тобой, - ее рука сжимает ладонь его (или больше не его?) Каса, а Дин не может заставить себя закрыть глаза и не смотреть на это. Это... Он не знает, плакать ему или смеяться, что он очнулся в такой неподходящий момент, но не может издать ни звука, неуверенный, что хоть кто-то услышит. – Пожалуйста, Кас. Изабель спит, и Дин не приходит в сознание, поэтому, пожалуйста... Женщина со слезами на глазах приподнимается и касается губ его альфы, и Дин с болью смотрит, как тот не шевелится - не отталкивая и не отвечая. Его рот приоткрывается, и он не замечает, что начинает в неверии мотать головой, совсем слабо, но чувства внутри него переполнили чашу. - Кас... - упавшим голосом вырывается у него, и судя по тому, как они оба вздрагивают и отпрыгивают друг от друга, у него все же получилось сказать что-то вслух, пусть горло нещадно ноет, но... Он не уверен, что хотел бы очнуться вообще. Боль от предательства и лжи мужчины стремительно разрастается в груди, пусть он ни на миг не забыл, почему вообще оказался в больнице. - Дин, - Кастиэль подрывается с места и в два счета оказывается рядом с ним, обнимая и прижимая к своей груди, сначала недоуменно, а потом с осознанием поддаваясь слабому сопротивлению. - Ты не... - Нет, я видел, Кас, - голос слаб, и горло как будто оцарапали наждачкой, но он наконец закрывает глаза, едва не сходя с ума от отчаяния. Все его тело как натянутая струна, и он чувствует себя вмиг опустевшим – словно у него отняли все, что у него было. - Позови врача, и уходите, оба. Я хочу знать... – он закашлялся, прочистив горло. – Знать, сколько меня не было, если ты... Впрочем, это неважно. Ничего не говори. У меня нет права винить тебя в чем-либо, и... Если это то, чего ты хочешь, я приму твой выбор. Каким бы он ни был, - обреченно и судорожно вздыхая, шепчет он, сжимая руки в кулаки. Сердце разрывается от боли, голос дрожит, потому что голосовые связки, кажется, сейчас разорвутся, а комок в горле не дает сглотнуть. Все трое замирают в напряженном ожидании, не зная, чего друг от друга ждать, пока альфа не нарушает тишину, взглянув на Дина с бесконечной печалью. - Несколько недель, Дин. Тебя не было несколько недель, но, клянусь, между мной и Дафной нет того, о чем ты подумал, - наконец, Кастиэль делает еще одну попытку прикоснуться к нему, пока Дин ошарашен его словами и не пытается вырваться. – Я выбрал тебя, Дин. Я давно выбрал тебя, не сомневайся в моих словах, - искренне говорит он, целуя его в макушку, и зеленоглазый видит, как сильно тот переживал и скучал, но... Этого недостаточно. – Тот раз... - Она поцеловала тебя, - он перебивает его и переводит недоуменный и грустный взгляд на прижимающую к груди ребенка женщину, смотрящую на него виновато и со страхом. – Она думала, что я не очнусь, и поэтому поцеловала тебя. У нее есть семья... - Была, - омега вдруг тихо поправляет его, заставив почувствовать себя уязвленным и задохнуться своими словами. – У меня осталась только дочь, мой муж умер. Я... Я прошу прощения, это было жалко – пытаться создать что-то с Кастиэлем... - Дафна, - перебивает ее Кас, но она продолжает, глядя на Дина и стараясь оправдаться в его глазах. - Кастиэль помогал мне с дочерью и поддерживал меня эти три недели, что мы знакомы, и я... Я была в отчаянии, поэтому, думаю, влюбилась в него, несмотря на то, что он проводит у твоей постели дни и ночи. Я правда не думала, что ты очнешься, потому что думала только о себе. Простите за это, - ее словам невозможно не верить, и он кивает, позволяя ей уйти и чувствуя на себе пристальный взгляд Каса. Злость утихает так же быстро, как и появилась, но он не решается ни улыбнуться альфе, ни легонько сжать его ладонь. Дин чувствует себя странно, сидя с ним вот так, в полной тишине после всего, что случилось. Некоторое время его полностью поглощают ощущения от их близости, заставляющие ныть что-то рядом с сердцем, но... Но когда он понимает, что они остались наедине, его словно ударяют под дых, и он начинает ждать напряженно, когда тот решится сказать ему хоть что-нибудь. Он не имеет понятия, сильно ли изменилось мнение Каса после его трехнедельной отключки, и хочет ли тот продолжать их отношения или решит, что они будут встречаться только для воспитания их сына. Кастиэль не откажется от ребенка, но... Нужен ли альфе непутевый омега вроде него, способный только разрушать все, что у них есть? Он обнаруживает себя мелко подрагивающим от сухих рыданий несколькими минутами после, прижимая к себе мужчину и чувствуя, что не может надышаться его родным запахом. Он не может выдавить ни слова на обеспокоенные вопросы, и не расцепляет рук, когда ворвавшиеся в палату медсестры пытаются вновь уложить его на постель. Его словно прорвало, и он вжимается в мужчину всем телом, несмотря на боль в ослабевшем теле. Стресс и шок словно вылились в эту истерику, и он не жалеет даже, что вот так по-девчачьи раскис, потому что в голове не остается ни мысли, но... - Дин? – напряженно зовет его Кас, и он отпускает себя, переставая сдерживать слезы, потому что память вдруг услужливо подкидывает картинки разгневанного альфы, который не желал и слушать его оправдания. - Ты... Ты не должен прощать меня за то, что я сделал, - Винчестер шепчет надрывно, безвольно опуская руки и прикрыв опухшие от слез глаза. – Это непростительно. Ты... Я действительно пойму все, но, пожалуйста, не лишай меня общения с Артуром, - вырывается у него, как только в голове вдруг всплывает обрывочное воспоминание о том, как тот принес их сына к нему в палату. Кастиэль вдруг встает и просит медсестер покинуть их, не обратив внимания на стоящую у входа в палату Дафну. Это смягчает то, что Дин чувствует, но... Когда мужчина оборачивается, его взгляд мечет молнии. - Артур? - деревянно спрашивает он, и Дин кивает, про себя горько усмехнувшись, что все еще может заставить его ревновать... Пусть и недолго осталось им обоим быть вместе, - заканчивает он с грустью. - Артур Джеймс, - поясняет он, громко вздохнув. - Подумал, тебе понравится это имя. Я... Я слышал, что ты до сих пор не думал об этом, и... Я хочу назвать так нашего сына. Повисает молчание, и Дин гипнотизирует взглядом свои руки, не зная, как отреагирует Кас на его инициативу, но облегченный вздох не вызывает у него должных эмоций. - Я говорил тебе об этом неделю назад. Значит, с тех пор... - Кастиэль садится в его ногах и смотрит потрясенно, от чего Дин мог бы вспомнить, каково это - краснеть от одного его взгляда, но... - Ты действительно слышал меня... - Я немногое помню. Скорее, отрывки, и... - но он не договаривает, потому что альфа обнимает его так крепко, и он чувствует - его искреннее раскаяние, его любовь и боль, что Дин не был с ним в это сложное время. Эти эмоции эхом отдаются в нем самом, и он обнимает мужчину в ответ. - Ты здесь, - Новак судорожно вздыхает, и захлестнувшие их обоих чувства словно звенят в воздухе, заставляя парня вцепиться ему в плечи и спрятать лицо в его шее, а потом... - Кас? - взгляд утыкается в висящее напротив кровати зеркало, и он только сейчас замечает, что его шея и плечо перебинтованы с правой стороны. Повязка смешно выставляет на обозрение сосок, но Дина волнуют только поджатые губы альфы и загадочная улыбка в его глазах. - Это... Ты же не... Он не успевает поддаться яростному смущению, радости и растерянности, потому что их прерывает деловитое покашливание рядом с дверью, и мысли о метке... «Нет, не может этого быть!» - он чуть ли не мотает головой, когда Кастиэль наклоняется и целует его, прижимаясь лбом к его плечу и не обращая внимания на ступор и неверие парня. - С возвращением, - доктор Карвер словно не решается подойти ближе к его постели, вертя в руках карту и вглядываясь в показания кардиомонитора. – Мистер Новак, мне жаль, но я должен попросить вас покинуть палату. Нам нужно провести несколько стандартных тестов, чтобы убедиться, что это не всплеск активности. - «Всплеск»? – альфа хмурится, с подозрением глядя на немолодого бету. – Чем он грозит? - Незадолго до смерти у некоторых повышается мозговая активность, и они выходят из комы, разговаривают, выглядят совершенно здоровыми, но... – Дин осекается, не закончив предложение и прижавшись к мужчине, словно успокаивая его и говоря очень тихо: – Это вряд ли мой случай. Я... Я слышал тебя, когда ты разговаривал со мной. Мой мозг был способен воспринимать поступающую информацию и даже запоминать кое-что. Если вы считаете, что это необходимо, делайте тесты, - обращается он уже к врачу. - Нужно удостовериться, - кивает тот, и Кас, молчаливо мотнув головой в отрицании, быстро поцеловав и кинув на него последний пронзительный взгляд, полный нежелания оставлять его, медленно удаляется из палаты, заставив Дина тоскливо посмотреть ему вслед. Он отвечает на вопросы как в тумане, размышляя о том, что случилось до его отключки и после его пробуждения. Он помнит только обиду Кастиэля, его собственную вину и боль, очень много боли, а сейчас... Эти эмоции словно притупились, оставив после себя незнание и растерянность. Пальцы врача задевают повязку, и ему вдруг очень хочется посмотреть, что же стало с его шеей и плечом, если они так замотаны. Львиная доля обезболивающих снимает все недомогание, пусть он и чувствует саднящий затылок, но... Ему кажется, что кожа там чем-то раздражена, и он не хочет безоговорочно доверять своей догадке, вертящейся в голове вот уже полчаса, пока воочию не увидит, в чем причина странного зуда. - Можно ее снять? – почему-то пальцы начинает покалывать, когда просьба срывается с его губ, а взгляд врача становится почти хитрым. Тот со скорее ощутимой, чем заметной улыбкой встает и приносит из ванной небольшое зеркало, вручая его Дину и принимаясь разматывать бинт. С каждым новым витком и оголяющимся кусочком кожи Дин забывает, как дышать. Белые линии обхватывают его шею и ключицу, переплетаясь в причудливый узор, пока не слишком четкий. Вокруг каждого витка кожа воспалилась и покраснела, словно въевшееся под кожу вещество было ядом, разъедающим мягкие ткани. Метка кажется чем-то нарисованным, как татуировка, и когда его дрожащие пальцы касаются ее, он вспоминает обстоятельства, при которых она появилась, и ему в который раз становится плохо. - Дин? – доктор Карвер отстраняется, когда видит, как сильно он потрясен и напуган. Кастиэль не... Он не хотел ставить ее на нем. Не хотел делать что-нибудь, что могло бы связать их навеки. Это чертова ошибка, и этого не может быть, просто потому, что Дин не позволил бы этому случиться, если бы... Если бы мог. – Это пройдет. Отек спадет, воспаление тоже. Это красивая метка, Дин. Он не успевает ответить, потому что слабость после этой новости вдруг ударила по всей нервной системе, и он зевает несдержанно, чувствуя, что нуждается в отдыхе после всего пережитого, но не может не спросить: - Это было добровольно? – ему нужно знать, что его не заставили это сделать, чтобы он быстрее пришел в себя – в теории, метка помогает омеге быстрее выздоравливать. Обрывочное воспоминание, больше похожее на сон недельной давности, вертится в голове, но он не может принять его за правду. Не может, пока это не подтвердят. - Он порывался сделать это почти сразу, как мы погрузили тебя в кому, и я рассказал о целебных свойствах такого укуса. Такая связь между альфой и омегой очень сложна, ты и сам это знаешь. Да, это было добровольно, - ответил тот, успокаивая и беря его за руку. – Тебе стоит поспать. Наберись сил, Дин. Ты теперь отец и омега, связанный узами более сильными, чем брак. Дин уверен, что слезы и счастливая улыбка на его лице остаются там еще очень долгое время после того, как он засыпает. *** Две недели спустя Сегодня первый раз, когда он ступает на порог своего дома после всего, что случилось. Его выписали раньше, чем сына – врачи обещали отдать его Касу вечером, когда закончат обследовать его в последний раз, и они с Дином договорились, что тот привезет его около восьми к нему домой. Они давно решили жить здесь, потому что Артуру полезнее быть на природе, чем в большой квартире Кастиэля в центре города. Сэм и Джесс встречают его уже на пороге, крепко обняв, и он чувствует острый прилив теплоты, которой стало так много в его жизни после всего случившегося. Артур, Кас, который никогда не оставлял его теперь и с трудом отпустил его домой без себя сегодня утром, сдавшись только тогда, когда Дин попросил его приглядеть за сыном. Его брат и невестка обнимают его так сильно – настолько, что на глаза от их поддержки наворачиваются слезы. Он стал таким эмоциональным и чувствительным после родов, и иногда это бесило, но не сейчас. - Мы так рады, что ты наконец-то дома, - девушка целует его в щеку и улыбается в ответ на его благодарный и смущенный взгляд. Сэм кивает, и он, сняв обувь, под двумя внимательными взглядами идет на кухню, на миг опешив, когда видит на столе огромный пирог и свечи. - Мы с Касом решили, что тебе не помешает небольшая вечеринка в кругу семьи сегодня вечером, когда все будут в сборе, - его брат чуть похлопывает его по плечу, и он незаметно для них поправляет шарф, благодаря за это. Они проводят чудесные пять часов, почти не затрагивая тему его отношений с альфой – они так и не пришли к чему-то конкретному, понадеявшись на время, но... Он уже знает, что хочет быть с ним. Полностью, до последней молекулы своего тела – принадлежать ему, быть его парой во всем, в чем возможно, потому что Дин любит его. Никогда не переставал любить, и с нетерпением ждет, пока и Кас скажет ему о своих чувствах. Много слов было сказано ими за эти пару недель, что Дин активно шел на поправку и привыкал ко всему, что обрушилось на него. Воспоминания все равно вертятся в голове, каждый раз, когда живот чуть побаливает, а взгляд касается повязанного на шее шарфа – он почти никогда не снимает его, даже при Касе, потому что взгляды, которые альфа бросает на него в такие моменты, заставляют его чувствовать слишком многое... Особенно неловкость от того, что он все еще не поговорил с ним о метке. Он сказал ему, что любит его, что хочет быть с ним, и после этих слов они поцеловались. Единственный раз за все это время. Тогда Дин вновь проснулся, после целого дня общения со всеми своими друзьями, которые навещали его все это время – Чарли, Джо со смешливой девчушкой, Бенни и Памела, которых он ни разу не слышал, пока был в отключке. Вечером, когда они остались одни, Кастиэль просто подлетел к нему, и Дин сказал все это. Они оба почти плакали от счастья, что позади этот трудный период жизни, не могли прийти в себя даже тогда, когда врачи принесли их довольно сильно подросшего малыша. В тот момент, прижимая двух самых дорогих людей к своему сердцу, Дин рыдал так, как не позволял себе никогда в жизни. Счастье переполняло все его существо, до сих пор переполняет, когда они вот так обнимаются все вместе – это помогает ему забыть об омрачающих его существование вещах, которые будут преследовать его до конца жизни. Сэм с Джессикой уходят ближе к шести часам, пообещав вернуться через некоторое время – Кастиэль звонил и ясно дал понять, что перед вечеринкой хотел бы поговорить наедине с омегой и заодно уложить сына в его колыбель, которую Новак еще ни разу не видел. Поэтому, едва за братом закрывается дверь, Дин срывается с места и... Замирает в гостиной, наткнувшись взглядом на чуть потемневший пол прямо под лестницей. Картинки падения все еще снятся ему в кошмарах, и, вздохнув, он прикрывает глаза на минутку, чтобы выкинуть из головы все это. Оно не повторится, по многим причинам, и главная из них – то, что он больше никогда не забеременеет. Бесплодие стало страшным приговором, когда воспоминания о времени после операции окончательно возвратились, а печальный и в то же время застывший взгляд Каса подтвердил то, во что омега отчаянно не хотел верить. Ему кажется, что Судьба посмеялась над ним, над ними обоими, вновь сделав таким «неправильным», превратив его обратно в бету, ни на что не способного. Течки не продолжатся, вероятность крайне мала. Его цикл прерван, не успев толком начаться, и он смог бы это пережить, если бы не знал, что ему понравится быть омегой – чувствовать себя «подходящим» Кастиэлю, достойным его... Он знает, что его альфе нужен кто-то потрясающий. Кто-то, способный угодить ему во всем, и он старается, но... Ему самому нужно прийти в себя, потому что даже их малыш Артур, издающий столько милейших звуков, даже любовь Каса, которую тот изредка проявляет в своих движениях и заботе... Ничто не может заглушить боль от его ошибок. Шрам на животе болит всегда, напоминая, что он лишь сросшиеся края зияющей внутри дыры. Дин поднимается на чердак и вытаскивает из залежей хлама небольшой ковер, ранее бывший предметом интерьера в спальне Кастиэля, которую он переоборудовал в детскую. Он кладет его перед нижней ступенькой и разглаживает, чуть морщась от усталости – он так отвык от физического труда и долгих разговоров за столом, поэтому вяло реагирует на дверной звонок, поднимаясь на ноги лишь через минуту. - Дин! – он слышит плач ребенка и настойчивый стук в дверь, начиная улыбаться, когда подходит ближе. Все же, он успел соскучиться по ним за целый день – раньше они расставались лишь на ночь. - Привет, - он говорит это им обоим, впуская в дом потянувшегося обнять его Кастиэля, и утыкается лицом в его шею, вдыхая родной запах. - Здравствуй, - Кас говорит почти шепотом, с отчетливой улыбкой в голосе – он изменился так сильно с того момента, как стал отцом. Счастливый, с постоянной улыбкой на лице и гораздо более разговорчивый, он не стыдился проявлять свои чувства, отдавая всего себя на заботу об Артуре. Дин почти не ревнует, глядя на то, как сын ворует внимание его возлюбленного. Он забирает из рук уже отстранившегося альфы младенца в переноске – тот смотрит своими любопытными глазками, беспорядочно взмахивая руками и беззубо улыбаясь, когда видит Дина. Все в нем вызывает ответную улыбку: вечерний свет красиво подсвечивает нежные щечки и темно-синие глазки, и Винчестер любуется им, начиная шептать и чувствуя себя таким счастливым, что произносит эти слова. – Привет, солнце. Добро пожаловать домой. Кастиэль улыбается вместе с ним, снимая ботинки и осторожно приобнимая, когда Дин берет ребенка на руки, в который удивляясь тому, как быстро тот набрал нужный вес. Малыш зевает у него на руках, выдав сонное агуканье, и он поворачивает голову к уткнувшемуся в платок на его шее альфе, тихо спрашивая: - Он не спал всю дорогу в машине, да? – Артур засыпает так быстро на его руках, сжав в маленьких пальчиках его футболку, и они медленно идут в гостиную, чтобы не разбудить его. - Он очень любопытный. Я не помню тебя в младенчестве, но он на тебя похож, - омега усмехается и отстраняется, притормозив перед лестницей. В прошлый раз, когда они оба оказались на этих ступенях... Он думал, преодолеть это будет легко. – Дин? - Я... Я просто... - страх уронить его, такого хрупкого и беззащитного, вдруг заставляет дрожать его руки. Он поворачивается к альфе, тихо вымолвив безо всякой улыбки: - Кас, я не могу. Встретившись с ним взглядом, он чувствует стыд за свою боязнь. Он стал таким хрупким, почти нежным, что, кажется, любая неприятность сможет сломить его. Он не хочет быть таким, но не может совладать с собой. Просто не может. - Дин, - Кастиэль не забирает у него Артура, мягко улыбнувшись и вдруг прислонившись к его лбу своим, обхватив шею своими ладонями. Дин ахает приглушенно, потому что ни разу... Ни разу с того поцелуя их лица не были так близко друг к другу. Он смотрит, не отрываясь, в его глаза – полные уверенности в своих убеждениях, лазурно-синие сейчас, и вдруг становится таким спокойным – словно тот влияет на него на подсознательном уровне. Он шумно вздыхает, неверяще уставившись на своего альфу, который в первый раз за все время напомнил об их связи – о метке, оставленной на нем и делающей их единым целым. Дин готов поклясться, что слышит его голос в своей голове: «Я здесь.» «Я не позволю тебе упасть.» «Я твоя пара. Доверься мне, поверь, что ничто из того ужаса не повторится.» - Кас, - он пораженно приоткрывает рот, судорожно вздохнув, когда их губы встречаются в поцелуе – так сладко, нежно и любяще, и дыхание перехватывает от этого чувства. Дину кажется, что после поцелуя все встало на свои места, и неважно, влияние ли это недавнего контакта. Они оба словно заново влюбляются, заново проходят тернистый путь к счастью и теперь изучают друг друга, мимолетно сталкиваясь языками и просто не в силах оторваться, пока ребенок между их телами не начинает сопеть. Они синхронно смотрят вниз, и очарование моментом сходит на нет, в отличии от улыбок на их губах. - Отнесем его в его комнату, - предлагает альфа, все еще нежно массируя впадинку на задней стороне шеи и заставляя его довольно мурчать. Кас напомнил ему, что у них еще не все потеряно, и... – А после поговорим о нас. Я... у меня есть, что сказать. И самое главное – я люблю тебя. Сердце Дина пропускает удар, и он приоткрывает рот, чтобы ответить, когда альфа качает головой и все же забирает у него спящего малыша, жестами произнося: «Позже». Еще секунду Дин медлит, глядя в его удаляющуюся спину, а после поднимается следом, не в силах удержать свое счастливое предвкушение перед разговором с Касом. Детская не сильно изменилась с того момента, как он был здесь последний раз. Разве что, добавилось уютное кресло для кормления малыша, подаренное Габриэлем. Дин стоял в дверном проеме и любовался тем, как его возлюбленный тихо шепчет что-то малышу, опуская его в колыбельку и одновременно осматривая комнату. - Мне нравится здесь, - тихо призносит он, возвращаясь к Дину и прикрывая за собой дверь. - Я рад, - пульс мгновенно ускоряется, когда мужчина становится к нему невыносимо близко. Омега часто дышит, чувствуя легкое возбуждение, окутывающее его в мягкий кокон. Тягучее напряжение повисает в возухе между ними, и Дин чуть придвигается. В голове все еще вертится очень искреннее признание в любви, которого он ждал так долго, но поддасться соблазну... Сейчас не лучшее время для этого.– Пойдем... Пойдем в гостиную, Кас. Сэм и Джесс скоро вернутся, и... - Я понял, - тот смотрит на его губы не отрываясь, ничуть не сбавляя обороты и прижимая его к стене. – С нашей стороны будет неучтиво запереться в спальне и заниматься любовью, пока мы оба не выдохнемся. - Совсем неучтиво, - хихикает он и уже тянется к его губам, как слышит трель дверного звонка – совсем тихую, и с разочарованием утыкается ему в грудь. – Пока мы одни, я хотел сказать... - А я – повторить, - Кас закрывает его рот и шепчет, оглянувшись в сторону лестницы. - Я... Я все еще люблю тебя, - признается он тихо, и Дин улыбается шире, готовый сделать все на свете ради этих слов, сказанных так застенчиво, ради того, чтобы сердце замирало от радости, когда он слышит это из его уст, и... – Я не делал официального предложения, и это, - он кладет ладонь на его шею и чуть скользит пальцами под шарф, завороженно глядя на кусочек открытой кожи.– Это отменить невозможно, но... Будь моим до конца наших жизней, Дин Винчестер. Дай мне... Дай мне второй шанс. Он вдруг достает из ниоткуда небольшую коробочку, открывает и протягивает ему кольцо из белого золота с мелкой гравировкой, чуть покраснев и стараясь не смотреть на ошеломленного омегу, сердце которого только что остановилось. - Я твой. Я... Я согласен, Кас, на все сто, - спустя пару секунд отвечает он и накрывает ладонью его пальцы на узле, прямо над меткой – несколько оплетающих шею белых линий, словно почти незаметная татуировка. Похожая на вьющийся цветок, она исходит из двух заживающих дырочек от зубов, которые все еще чешутся иногда – иногда это место заживает месяцами. Кастиэль едва касается ее, чувствуя, как дергается под пальцами кадык, когда Дин сглатывает под его пристальным и умоляющим взглядом. - Покажи ее мне, пожалуйста, - он лишь сильнее вцепляется в его руку, когда слышит приглушенное расстоянием «Дин?» снизу, и... Отпускает, вздрагивая от холодного ветерка, что мгновенно остудил горячую здесь кожу. – Дин... Он не успевает подумать насчет интонации в его голосе, как альфа приникает губами прямо к метке, сдернув шарф, и он стонет – громко и удивленно, когда словно мягкий электрический разряд пронзает его тело, так сильно чувствуется эта связь. Ему кажется, что он только что испытал мгновенный, феерический ментальный оргазм, и когда Кас отстраняется, его взгляд почти шальной и невероятно счастливый. Они спускаются вниз к заждавшимся гостям, держась за руки, чем вызывают бурную радость со стороны Джессики и Сэма. Дин жмется к Кастиэлю весь вечер, и когда девушка спрашивает их о ближайшем будущем, они вместе встают из-за стола под двумя удивленными взглядами, с нетерпением ожидающими их слов. - Я согласился стать его мужем час назад, - объявляет Дин и смеется, когда видит искренний восторг на их лицах и принимая сбивчивые поздравления. «Едва ли все могло сложиться лучше, чем сейчас», - думает Дин, лежа в обнимку с Касом под одеялом и медленно его целуя после совершенно прекрасного занятия любовью. Пусть этот год выдался тяжелым для них обоих, они счастливы сейчас и будут счастливы еще очень долго, несмотря на то, что Артур навсегда останется их единственным сыном. Он научится с этим жить, обязательно. Их любовь началась так странно в том декабре, таким нелепым образом оказалась почти погубленной несколько раз, но они выдержали каждое испытание, и... Уверенность, что они будут вместе – он, Кас и их сын, - единственное, что ему нужно, чтобы понимать, что ничто не сможет сделать его более счастливым, чем сейчас. *** Дин поймет, что ошибся, подумав так, спустя долгие два с половиной года, когда почувствует странное незнакомое чувство внизу живота. Кастиэль пожмет плечами, когда Дин спросит его об этом в детском саду, куда они отведут сына этим утром. Омега сядет в машину, не понимая, почему перед глазами все поплыло, а после... А после Кас с космической скоростью будет везти его домой, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на своего счастливого течного омегу прямо на заднем сидении, а еще через месяц – исступленно целовать ошеломленного мужа, протягивающего ему тест с двумя яркими полосками. Кажется, их странная любовь всегда заслуживала второго шанса, - подумает Дин, едва не плача от радости, пока не менее счастливый альфа будет обнимать его и их первого сына, и они оба уткнутся носом в его золотоволосую макушку. Он уверен, что у них получится абсолютно все, ведь они вместе.