Поцелуй на снегу

Итачи тогда посадил в моей душе ростки презрения к Сасори, и они стали очень быстро расти и развиваться. Хотя, как оказалась, своё мировоззрение Итачи очень быстро сменил, притом кардинально, но не буду забегать вперёд. В общем, я с Итачи жил весь июль. Точнее, как сказать «прожил» — оставшиеся три недели я был неизвестно где и в каком состоянии, а поутру возвращался к Учихе, где он мне читал нотации. После того разговора я произвёл попытку возобновить отношения с моей бывшей любимой, но она уже давным-давно нашла себе другого и этому другому уже три на замену. Как я позже узнал, этих других у неё было полно и во время наших отношений. Естественно, меня это разочаровало, в особенности то, с каким доверием и чистыми чувствами я к ней относился, а она так просто мне лгала и спокойно изменяла. Было обидно, безумно обидно. Я медленно ушёл в реальный запой. Из-за неё я стал с пренебрежением относиться к девушкам, переставая видеть в них людей. Мне в каждой теперь виделась подлая мерзавка, для которой я ничего не значу. За месяц я сменил около четырнадцати подруг, если не больше, когда в принципе до этого за всю жизнь у меня и было-то всего три постоянных девушки, о подружках на одну ночь я никогда не думал, мне такое было неинтересно. И теперь мне было всё равно, что они ощущают, когда наши отношения строились лишь на постели, а потом я их бросал одну за другой, по одному и тому же сценарию: познакомились, секс, разбежались. Я не знал ни имён, ни мобильных — мне было на всё плевать. Честно: тогда я впал в некое забытье, я стал машиной и ничего не соображал, делал всё как по чьему-то приказу, не отдавая отчета своим действиям. А всё из-за одной единственной девушки — я никогда не думал, что так резко отнесусь к тому, что мне настолько часто изменяли. Я относился так ко всем, кроме последней… Как-то ночью под конец июля я ночью возвращался из клуба на удивление не пьяный, но тем не менее злой. Автобусы уже не ходили, да и метро тоже, а такси брать не хотелось, поэтому пришлось идти пешком. От клуба до дома Итачи было около семи километров, а на улице было три ночи. Приятная летняя ночь с полной луной. Мне было лень идти напрямую, и я пошёл через небольшой парк, в центре которого был маленький источник, стекавший в озеро. Возле этого фонтанчика сидела длинноволосая девушка. Мне всё равно было нечего делать, да и странно было как-то видеть девчонку практически в лесу посреди ночи одной, да и с виду та была далеко нестрашной. Я подошёл ближе. Фонари на клумбах тускло освещали озеро, девушка дёрнулась и со страхом в глазах обернулась, глядя на меня. Как я и думал, она была очень милой на вид. За последнее время я совсем опошлел и сразу же стал смотреть в область декольте, которого там не наблюдалось. Но формы, которыми та обладала, меня порадовали. Сразу же, на что я обратил внимания после изучения её тела — это то, что глаза её были заплаканы и вся тушь размазана. Мне-то было глубоко параллельно, что с ней там случилось, но она мне понравилась. Я подсел к ней — она тогда отвернулась, вытирая слёзы. Ее робкое поведение меня не впечатлило, я ссылался на опять-таки необоснованные выводы. Тогда мы с ней познакомились и, собственно благодаря её характеру, я вернулся к странному подобию жизни. С ней мы виделись в течение недели, но она или не замечала, или упорно отказывалась видеть мои намёки, ухаживание и прочие. Меня это злило, за последний месяц ни одна не посмела мне отказать – все соглашались достаточно быстро — а эта изводила меня уже неделю. Хотя я прекрасно понимал, что мне это нравится намного больше, чем тупые развлечения на одну ночь. Она оказалась действительно добрым и отзывчивым человеком — мне стало даже стыдно перед ней из-за тех целей, которые я преследовал, знакомясь с ней. Отношения у нас не сложились, да я уже и не хотел их. Она мне стала очень близкой в ином плане — я стал вновь живым только из-за неё. Мы до сих пор общаемся, для меня она, наверное, одна из тех немногих настоящих близких друзей. Два последних дня июля и пару дней августа я безвылазно сидел у Итачи дома — он меня на домашний арест посадил. Звучит смешно, ещё бы в угол на горох поставил. Но не в этом суть — он мне долго изводил мозг лекциями по поводу моего поведения и сказал, что мне полезнее посидеть дома. Я был не против. Единственная проблема — сломался диван, и мне пришлось спать три дня с ним в кровати, а за свой месяц блужданий у меня появилась привычка ночью хоть что-нибудь, да обнять. Вот этим что-нибудь каждый раз оказывался Учиха. Первый раз он так шуганулся, что едва не выпал из постели. Долго пришлось ему объяснять, что я к нему и не думал лезть, он как назло все время припоминал мне тот вопрос. В общем, неважно… прошло два месяца. Сасори позвонил мне только четыре раза, из которых я два последних был слишком резок и по последнему разговору я понял, что Сасори снова ушёл в себя. Он, наверное, понял мою тогдашнюю позицию отвращения к любым проявлениям подобных отношений. Впрочем, сам я ему ни разу не звонил, так что обижаться мне было не на что. Хотя я не понимал, почему он так резко оборвал свои звонки в начале июля, я знал, что был холоден, но ничего грубого не говорил. В тот день, когда он мне последний раз позвонил, меня вечером позвали на флет и я, наверное, впервые в жизни нажрался до такой степени, что не соображал вообще. Мне смутно вспоминалось, что я вроде что-то говорил про Сасори или звонил ему, или ещё что-то сделал по отношению к нему, но что — не помнил. И ещё: я, кажется, на что-то злился или вспоминал свою девушку, но всё было как в тумане, словно неприятный быстро ускользающий из воспоминаний сон. Я, ко всему прочему, тогда ещё и свой мобильник разбил. Наверное, всё это было с расстройства, а после этой сходки я медленно перешёл в клуб, после чего на протяжении двух недель плотно там засел, знакомясь с девушками не особо ясного поведения. Наступил август, вернулась Конан, а вместе с ней и насыщенная жизнь. Она нас часто выгоняла куда-нибудь отдохнуть. Потом вернулись Пейн и Мадара, последнему из которых я был никак не рад. Позже и остальные. Сасори, как можно догадаться, по закону подлости приехал самым последним. В общем, как он приехал, так и заглох — казалось, он обижен на всех и на всё. Честно. Мы один раз зашли к нему — он был настолько неприветлив, что мне стало… страшно, что ли. Особенно ко мне он отнёсся холоднее всего — оно и понятно, а хотя чего я ожидал? В общем, тогда он посмотрел на меня так холодно, безумно холодно, что этот холод я ощутил почти физически. Я честно недоумевал, чем он был вызван, ведь я ничего особенного не сказал и уж тем более не высказывался цитатами Учихи… Больше за тот день он на меня и не глянул. Я себя потом чувствовал крайне некомфортно хотя бы от понимания всего этого. Я ему один раз позвонил, думая, что он, может быть, обиделся на то, что я ему не звонил в середине лета, но тогда это вряд ли было бы похоже на Сасори, но он даже не поднял трубку, а может и не слышал но… во всяком случае, не перезвонил. Потом я пытался ещё пару раз его вызвонить, но эффект был тем же. Мы встретились только в конце августа на фестивале. Тогда он уже был обычным немногословным, но, тем не менее, не был особо молчалив и участвовал в разговоре, разве что я для него был пустым местом. Да, вот настолько странные у нас были отношения — он не делал первых шагов, их почему-то должен был делать я, а как только я стоял на месте или делал шаг назад, то он сразу же уходил, прячась за маской безразличия. Это немного напрягало, но, по крайней мере, те слова Итачи я уже не расценивал как наставление, я многое обдумал и решил, что это всего лишь его мнение, и фактически ко мне никакого отношение не имеет. Я уже понял, что забывать Сасори точно не хочу, пусть раньше и думал об этом, ну а те ощущения, которые поселил во мне Учиха, можно при старании убрать. Ведь я — есть я, и, несмотря на его выводы, мне было интересно, что у нас могло бы выйти. Я это понимал тогда, когда находился вблизи Сасори, а как только тот уходил, в голову снова прокрадывались те слова Итачи. Во мне начинало что-то таять, когда я был с ним рядом, и я знал, что чем дольше и чаще я буду его видеть, тем сильнее разгорится во мне какое-то чувство, какое конкретно — я ещё не знал. В тот день я пытался застать Сасори наедине, но он, как только у меня получалось отыскать такой момент, уходил. Я так пробегал за ним до самого вечера, а потом нашёл его на берегу реки, одиноко сидевшего на траве и смотревшего на небосвод. Он наблюдал за уже взошедшими звёздами и бледным диском луны. Наша компания разбрелась по фестивальной ярмарке и должна была встретиться в два часа ночи у входа, поэтому Сасори ещё не ушёл. Я тихо подошёл сзади и сел рядом. Акасуна лишь обернулся и улыбнулся мне, но лишь как кому-то незнакомому, просто севшему рядом, и снова уставился вверх.