Эфрони

– Эфрони-и-и-и! – перевитый смехом голос шлейфом летел за Хиру и, разрезая лазурное небо петлей виража, захлестывал жаворонка своим неугомонным весельем. Эфрони летел к солнцу, его грудь выламывало первовесеннее чувство, проклевывалось из горла нежной песней, которая лилась из поднебесья, раскрывая степи его тайну. Казалось, даже вечный ветер притих и шепотом повторял слова первой любви, чтобы вспомнить их, когда будет выть от одиночества, мечась по пустым кочевьям, зимой. – Эфрони! – голос Хиру, вдруг наполненный страхом, оборвал незавершенную песнь. Эфри раскрыл глаза и метнулся вниз, пытаясь укрыться от черных теней, почти заслонивших солнце. – Стой, птичка! – врезалась в спину ужасом чья-то хрипловатая насмешка. Хиру! Сердце болезненно сжалось и, кажется, само подкинуло Эфри в воздух, заставляя закладывать петлю, вместо того чтобы забиться куда угодно от мелькавших справа и слева теней. Хиру! Эфрони бестолково метался, пытаясь найти просвет меж этих огромных крыльев, чтобы увидеть, убедиться, что его душа улетел, чудом оставшись не замеченным ханскими беркутами. Загривок Эфри беспощадно сжали железной хваткой. – Дурак! – сухо и хлестко подвели итог его коротенькой жизни. – Садимся! – отдал приказ тот же голос, и тени ровными стрелами пошли к земле. Эфри захлебывался потоком воздуха от скорости, и к страху невольно примешивалось восхищение. Беркуты. Он слышал о них только в страшных сказках, которыми матери пугали еще не оперившихся птенцов, да в старинных песнях. А теперь он сам безвольная жертва из этих легенд. Его швырнули на землю. Беркуты снижались широкими кругами, и степь примолкла. Только на обрыве у реки взмыло в воздух несколько легкокрылых ласточек – надежда легко коснулась сердца Эфри, – но они, сделав пару стремительных кругов, тут же скрылись за высоким берегом. Ласточки не спасают чужих, только своих, значит, Хиру жив. Надежда, окрасившись горьким счастьем, тихо стекла густым осадком боли на самое дно души. – Мальчишка мой! – голос, раздавшийся над Эфри, заставил его вздрогнуть и наконец поднять глаза на того, кто его поймал. – Зачем он тебе, Акайла, смотри, какой мелкий, даже ночью не согреет, – тут же раздался ехидный смешок. – Заткнись, Хели, увижу рядом с птенцом, глаза выкогтю. Мое – значит мое. Эфри расширенными глазами смотрел, как к нему широкими шагами приближается тот, кого назвали Акайлой. Иссеченное ветром, покрытое мелкими шрамами лицо с острым хищным носом невольно заставило ползти назад. Акайла одним рывком поднял его с земли и поднес к лицу, внимательно пробуравив злыми темными глазами, казалось, до самого нутра: – Попробуешь сбежать, вырву горло. Ясно? Эфри попытался кивнуть. Его не убьют, по крайней мере сейчас, он был с этим очень даже согласен. Беркут отбросил его в кучу дорожных мешков и сумок. «Видимо, – прижавшись к ним в попытке слиться с общим фоном, решил Эфрони, – я теперь тоже вещь». Ночью он продрог так, что, кажется, еще чуть-чуть, и совсем перестанет бояться. Он вытянул закостеневшие от неудобной позы ноги и растер руки. Внимание на него никто не обратил, даже дозорный, и тогда, осмелев, Эфри привстал и расправил крылья. За что тут же получил пинок в бок. Скрутившись на земле в комок боли, он попытался оправдаться, но горло будто пережало страхом, накрепко запечатав звук. – Я тебя предупреждал? – беркут подхватил его и замахнулся, но его руку перехватили. – Твой мальчишка просто замерз, Акайла, не горячись. Или мы зря маханули с прямой дороги на голос этого юнца? Ты же хотел подарить его Ак-н-Ра. Думаешь, она обрадуется свежеосвежеванному трупу этого птенца? Эфри отпустили на землю, и он тут же забился в глубину поклажи, стараясь больше не шевелиться. Он подарок? Для кого? Кто эта Ак-н-Ра? «Ра» – нелетающая. Самое страшное имя для птицы. Мало кто живет и выживает с такой приставкой к имени. Он еще долго смотрел на безразличное звездное небо, путаясь среди собственных мыслей и страхов так крепко, что под утро они свернулись в неразбираемый клубок, и Эфри уснул, устав от попытки хоть как-то разобраться в них. Его даже не разбудили, просто выдернули с другими вещами, и он, зажимая в страхе рот ладонью, пролетал над знакомыми бугорками родного гнездовища. Криком исходило нутро. Крик рвался и метался в перепуганном теле жаворонка, но наружу так и не просочился. Акайла периодически перекидывал его из руки в руку, как неудобную сумку, Эфри поначалу в ужасе цеплялся за беркута, а потом перестал. Разбиться – это ли не лучше? Белые шапки гор надежно опоясали ровное, как монета, озеро, что серебром поблескивало издалека, заставляя беркутов торопиться. Акайла уже привычным жестом сбросил Эфри на мощеный двор, тому даже удалось не грохнуться, а кое-как спланировать. – Лучше сиди тут, – не глядя кивнул беркут ему и тут же быстрым шагом удалился в сторону возвышающего белого купола. Эфри послушно уселся прямо на земле. Ребра ныли, так что даже взмах крылом вызывал яркие взрывы боли. – Кто ты? К нему подошла молодая орлица. Хищный гордый профиль, две косы, струящиеся по груди и обметавшие концами пыльные отвороты высоких сапожек, и крыло… перебитое, перехваченное кожаным ремнем под грудью. Ак-н-Ра, тут же догадался Эфри. – Что за мелочь? – брезгливо поджав тонкие губы, склонилась она над ним. – Для пленника слишком мелок, для раба слишком слаб. Зачем отец приволок тебя? Эфри схватился за горло, пытаясь выдавить ответ, но так и не смог. – Отвечай мне! – обожгла его плетью девица. – Немедленно! – замахнулась она второй раз. Эфри едва успел подставить руку, и плеть обвила тонкое запястье, обжигая острой болью руку. Он вцепился пальцами в кнутовище и дернул, от страха случайно выдирая его из рук девушки. – Ты немой, что ли? – девушка с интересом обошла его и схватила за крылья. – До кости обтрепали, – с сожалением вдруг огладила она их. – Ладно, нечего рассиживаться тут. Пошли! Ак-н-Ра не оглядываясь направилась в сторону небольшого дома. Эфри поплелся следом. В доме было тесно и душно. В центре был выложен очаг, где дымилось в казане густое варево. Рядом было сложено грудой оружие, на полу лежала пара потрепанных циновок. Эфрони, привыкший к небогатому уюту жаворонков, которые любили украшать жилье затейливой вышивкой, удивился скупости жилья. Ханские беркуты, а живут хуже кукушек. Он тихо угнездился у порога и принялся наблюдать за девушкой, которая, усевшись у огня, начала точить тонкий острый меч. Равномерное и монотонное движение навевало сон, и Эфрони задремал, прислонившись к стене. – Это жаворонок, – услышал он вдруг сквозь невнятный и суетливый кошмар. – Они поют не хуже соловьев, – голос Акайлы был непривычно глух и не шкреб по позвоночнику страхом. – Глупые птахи! – резко ответила ему Ак-н-Ра. – Он развлечет тебя. – Опять улетаешь? – На границу. Черные грифы снова наведываются в наши степи. – Когда вернетесь? – Не знаю, Ак-н-Ра. Ты… справляешься? – Ха! – Ак-н-Ра гордо распрямилась во весь рост. – Эти трусы и слова поперек мне не скажут! – она подхватила тонкий лук. – Кто ужалит меня словом, того я ужалю своей стрелой! Эфрони невольно пошевелился, пытаясь рассмотреть получше отца и дочь, и выдал себя. Акайла тут же повернулся к нему и, указав на место возле очага, приказал: – Садись ближе. Эфрони поспешил выполнить приказ. – Пой. Эфрони бессильно потрогал горло и отпустил голову. – Пой! – начал закипать беркут. Эфрони весь подобрался в ожидании удара. – Пой, я сказал, – заклекотал Акайла, замахиваясь. – Стой! – Ак-н-Ра оттолкнула Эфрони из-под удара. – Подожди. Ты мне его подарил. Я сама буду решать, когда ему петь. Беркут передернул крыльями, усмиряя свой гнев, и покинул хижину. Ак-н-Ра молчком уселась около огня и опять начала бессчетное движение, будто поглаживала сталь клинка. – Ты тоже калека, – наконец выдавила она из себя. – Не нужный. Потом решу, что с тобой делать. Беркуты покинули ставку на рассвете. Солнце еще не выползло из-за гор, а в небе уже мелькали хищные тени, формируя отряды. У Эфрони началась странная жизнь, как у бесполезной вещи. От него никто ничего не требовал, но его щиколотку украсила цепь, надежно закрепленная у старого дерева перед домом. Ак-н-Ра уходила из дома на рассвете, кинув ему кусок жесткой лепешки, и возвращалась в сумерках, принося немного свежего мяса. Первые три дня голода заставили Эфри прикоснуться к непривычной еде. Он разрывал зубами сырую плоть и с тоской вспоминал степных волков, спины которых бурыми змеями часто скользили внизу по степному ковру, когда те охотились. Был бы он волком, отгрыз бы ногу, но его зубы едва справлялись с мясом, где уж им кость перегрызть? Одна радость, крылья оперялись. Сначала вылезли пеньки новых перьев, потом они раскрылись мягким, почти пуховым покровом, и когда получили нужную жесткость, Ак-н-Ра отстегнула его. – Пойдешь со мной, – бросила ему. – Вздумаешь улететь, собью стрелой, – быстро выдернула она стрелу из колчана и в долю секунды выпустила ее, демонстрируя меткость и скорость. – Ясно? Эфрони и этому был рад. Зря. Это он понял, как только Ак-н-Ра, приказав ему взлететь, выпустила стрелу, которая чиркнула его по боку и заставила метнуться в другую сторону. Он, пытаясь увернуться от заигравшейся девицы, панически то кидался к земле, то взмывал вверх, но стрелы буквально прошивали воздух в миллиметрах от его тела. – Хватит! – крикнула ему девушка. – Собери и принеси мне все стрелы. Эфрони устало опустился на землю. Его колотило, то ли от пережитого ужаса, то ли от злости. – Нет! – качнул он головой, давая понять, что с него хватит. Эфрони с удивлением прислушался к себе. Он был спокоен. Боль и смерть перестали пугать его. Душа словно износила лохмотья страха, и он, как старое тряпье, свалился с него. – Нет! – качнул он головой, подтверждая свой отказ. – Сдохнешь на цепи! – крикнула ему Ак-н-Ра. В душе Эфрони вздрогнула и запела тонкой стальной струной гордость. –Нет! – качнул он головой и расправил крылья. «Пусть убьет», – решение было тихим и твердым. «Это лучше», – зрела уверенность. Он даже на сотую долю секунды успел почувствовать глоток свободы, прежде чем стрела прошила его бок. Раскинув крылья, он мягко спланировал к ногам Ак-н-Ра. Ладно, сдохнет медленно. Эфрони закрыл глаза, согласный со своей судьбой. Ак-н-Ра надломила древко и выдернула стрелу. – Вставай. Не потащу я тебя на себе, – подопнула она его. – Не так уж я тебя и зацепила. Эфрони приподнялся и уселся на землю, зажимая бок. Ак-н-Ра, оборвав подол своего платья, перетянула ему рану. – Упрямый, – в голосе послышалось одобрение. – Пошли домой, стрелы соберем потом. – Держи лук прямо! Не сутулься! – Ак-н-Ра хлопнула по спине Эфрони и поправила локоть. – Мишень не убежит, в отличие от добычи. Что ты мажешь-то все время?! Она не тренировала Эфрони, она его третировала! Эф жестко перехватил натянутую тетиву, которая уже не резала пальцы в кровь, и прицелился. – Твое зрение острее! – огрызнулся он хрипло. – Объяснишь это тем, кто захочет убить тебя, – не осталась в долгу орлица. – Да! – выкрикнул жаворонок, когда его стрела легла прямехонько рядом со стрелой девушки. – Толк, глядишь, и будет, – прищурилась Ак-н-Ра. – Стрелы собери. – Сама собери, – продолжал бурчать Эф. – Похрипи мне еще тут, – тут же отвесила тяжелую оплеуху орлица. – Завтра пойдем к озеру, проверим сеть, надо бы кинжалы прихватить. Эфрони улыбнулся. Кинжалы, с их острым жалом, он любил. Ак-н-Ра проигрывала тут его ловкости, злилась, но стойко, раз за разом, требовала новых поединков. Вымокнув, но собрав все сети, Эфрони выполз на берег. Отяжелевшие от воды крылья неприятно липли к спине. – Ты воняешь, как чайка, – фыркнула Ак-н-Ра, вытаскивая из оперения Эфа длинную нить склизких водорослей. – Сама ты чайка! – на всякий случай оскорбился Эф, хотя не видел их ни разу. – Когда я только встала на крыло, мы с отцом летали к большому озеру, прозрачному и бесконечному, как степь. – Как это? – Эфрони во все глаза уставился на Ак-н-Ра; он, не видевший ничего, кроме своей степи и этих суровых орлиных гор, каждый раз как драгоценности собирал рассказы орлицы. – Представь, как степь весной колышется от ковыля, так и это озеро. И смотришь вдаль, поднимаешься выше, а ему все равно нет края, – Ак-н-Ра неторопливо разбирала и обтирала крылья Эфрони. – А там, откуда принес тебя отец, нет озер? – Нет. Там только река, а на реке живут ласточки. Они быстрые. Юркие. Вам их ни за что не догнать. – Чушь! Нет никого быстрее беркутов! – А вот и есть! Твои хваленые беркуты так и не поймали моего Хиру! – Хиру? Кто это? Эфрони осекся. За все это время он ни разу не вспомнил о нем, но сейчас сердце вдруг затопила такая тоска... Нахлынула, как воды той реки, и он, захлебнувшись, отвернулся от девушки, пряча глаза и лицо. – Кто это? – Ак-н-Ра дернула за перо, выдирая его из крыла. – Отвечай! – будто разом вскипел ее дурной характер. – Ласточка! – дернул плечом Эф. – Мой… друг. – Что же он бросил тебя? – подскочила девушка. – Что за друг такой?! – Почему же ты не стала ничьей женой? У тебя уже прошло три весны, – жестоко хлестнул Эф и тут же пожалел об вырвавшихся словах. Орлица медленно распрямилась, перекинув тяжелые косы на спину, и посмотрела на Эфрони. – Моим детям не нужен такой позор, как мать-Ра. Кто их накормит? Кто их будет защищать, когда нет мужчин? Кто их поставит на крыло? Она, отвернувшись от Эфа, неторопливо подхватила сеть и направилась вдоль берега. – Ак-н-Ра, – тихо позвал ее Эф, но девушка даже не оглянулась. – Тобой можно только гордиться, – сообщил он тишине. Нагрузившись рыбой, он поплелся к дому. Было стыдно. Мучительно. Он перехватывал неудобную корзину, и сотни мыслей досадливой мошкарой вились в его голове. Почему он до сих пор тут? Почему не кинул покалеченную орлицу и не рванул домой, как только смог? Почему ни разу не вспомнил про Хиру? Как будто кто-то ластиком подтер прошлую жизнь, но сейчас она проступила, очерченная этим разговором, так четко, остро и больно, что заколыхало, заголосило внутри желание вернуться. Он вспоминал Хиру, вспоминал, как тот вил в небе невыносимо тонкую вязь изящных рисунков, как сладко откликался в груди его звонкий голос. – Эф-ро-ни-и-и! – нет, тот голос был тоньше, похожий на колокольчик, а этот – на клекот. – Эф-ро-ни-и-и! Эф встрепенулся и, бросив корзину с рыбой, кинулся на помощь к Ак-н-Ра. В том, что случилась беда, он не сомневался. Ак-н-Ра стояла, прижавшись спиной к отвесной скале, а ее окружали шакалы. Тощие и злые падальщики всегда умели выследить слабых. Эф бросился к орлице, пытаясь подхватить ее и поднять в воздух. Перетянуть бы ее чуть выше! На вон тот уступ! Но поднять орлицу было не под силу хрупкому жаворонку. Ак-н-Ра, вытащив из-за голенища кинжал, приказала: – Принеси стрелы! Живо! Эф опустился рядом, вытащив такой же кинжал. – Не успею я, Ак-н-Ра. – Тогда улетай. – Какой же я тогда тебе… друг? Шакалы кинулись разом. Эф, плотно прижав крылья, старался не делать лишних движений, скупо бил, колол, резал, пытаясь прикрыть и девушку. Они не выживут – зрела четкая уверенность. Шакалов много, они отчаянно нуждаются в пище, а Ак-н-Ра не улетит. Рука начинала неметь, он промахивался. Очередной шакал, кинувшись на него, выбил из скользких от крови пальцев кинжал. Прямо перед глазами мелькнула оскаленная морда, и Эф провалился в темноту. Тело ныло. Болела каждая косточка. Эф пошевелился, и тут же по телу заструилась мощным, сметающим все потоком боль. – Он очнулся, Акайла, – услышал он и, открыв глаза, увидел хищный профиль беркута. Провалялся он до весны. Акайла, отдавая долг, выхаживал его. Только в самом начале, скупо кивнув на оружие Ак-н-Ра, сказал: – Встанешь – заберешь с собой, как наследство. Ей бы понравилось. Больше они не разговаривали. Уходил Эф тоже молча, перекинув колчан через перебинтованное еще плечо. Постоял на пороге дома, посмотрел на упрямую спину беркута и вышел. Они были квиты. В большом масштабе. Древнем. Зло-Добро, в крепком равновесии. – Эфрони, – окликнул его на краю деревни молодой беркут, тот самый, который первый раз перехватил руку Акайлы, не давая убить Эфа, – возьми, – протянул он плетеное из ремешков ожерелье, украшенное перьями. – Это перья Ак-н-Ра. Помни. Жаворонок, кивнув в знак благодарности, одел свой первый амулет на шею. Он тяжело взлетел и полетел низко над самым зеркалом озера, касаясь кончиками пальцев серебристой глади воды. Домой.