What Happened and What's Going On

Саша Уильямс, упоминается Боб/Саша и Тайриз. Таймлайн - 5.12 ____________________________________________ Боб Стуки умел улыбаться, когда вокруг все было совсем дерьмово. Саша знала одного такого человека в прошлой жизни. Его звали Джо Барнс, и какое-то время они были напарниками. Он покупал горячие напитки для всей бригады, каждому стаканчик с любимым видом кофе, через пару недель после перевода подружился со всеми в коллективе и умел создавать особенную, добрую атмосферу в любой ситуации. Он должен был сходить с ума от боли, когда получил ожоги тридцати процентов тела, но Джо пытался улыбаться, лежа на больничной койке. На его похороны она принесла белые лилии, но в цветочном долго топталась у витрины с ярко-оранжевыми герберами. Это выглядело бы совсем неправильно, но она действительно хотела взять их. Лилии выглядели более традиционными, но жизнерадостно-яркие герберы подошли бы лучше. Боб Стуки умел улыбаться, когда всё происходящее вокруг было ужасным. Саша лежит на покрывале, подтянув колени к груди и смотрит на стену. Узор обоев почти неразличим в темноте. За спиной спокойно дышат спящие люди, да ворочается Рик. Ему тоже не спится. Саша знает, что он уже не один раз поднимался и подходил к окну. Она могла бы встать и поговорить с ним, но двигаться совсем не хочется. Хочется лежать, обхватив колени руками, напрягать зрение, разглядывая рисунки на стенах, и думать. Боб любил задавать ей вопросы. Он говорил, что хочет узнать ее получше, и спрашивал о многих вещах. Иногда она давала ответ сразу, например, тогда, когда он спросил, какое мороженое она любит. «Фисташковое», — сразу сказала Саша. Однажды он спросил о том, любила ли она свою работу. - Конечно, — Саша тогда подняла брови, — Разве можно работать, если тебе не нравится это? - Как это было? — спросил Боб, поправляя воротник своей грязной кофты. - Я не знаю. Мне нужно подумать. Она долго подбирала нужное слово, а вечером, когда они устроили привал для ночлега в лесу, она повернулась к нему лицом. - Я так и не нашла определение. Это было жутко. Иногда отвратительно. Иногда до паники страшно. Но всегда — очень… вдохновляюще. - Ты нашла хорошее слово, — сказал он, подкладывая свою большую ладонь под ее щеку для того, что Саше было удобно. - А какой была твоя работа? - Это было ужасно и прекрасно одновременно. Ты понимаешь? - Да, — она прикоснулась губами к его руке, — Я понимаю. Это очень близко. Я делала свою работу, и иногда врачам приходилось продолжать мое дело, помогая пострадавшим. Я знаю, как это. Дэрил, спящий на полу возле кроватки Джудит, резко вздыхает во сне. Рик снова начинает ворочаться. Она протягивает руку и водит кончиками пальцев по шершавому рисунку на обоях. Сегодня днем Саша была в доме Дианы. Присела в кресло перед мигающей видеокамерой, оглядела чистую, прибранную комнату и книжные стеллажи. - Ты не против, что я снимаю? — спросила Диана, присаживаясь на диван напротив. - Не понимаю зачем это, но мне без разницы. - Тебе нравится в Александрии, Саша? — внимательный взгляд скользнул по ее рубашке, явно великоватой, по ножу на бедре, по грязному лицу и настороженным глазам. - Везде есть свои плюсы, — она вздохнула, разглядывая размеренно мигающий огонек. Эту игру придумал Боб — искать плюсы там, где их, кажется, быть не может. - И какие плюсы ты видишь у нас? - Вода, еда, электричество, — выпалила она, — Крыша над головой. Забор. Защита для людей. Боб говорил, что во всем есть свои плюсы. В мокрых ногах, в голоде и в том, что негде уединиться. Он улыбался, когда они шли по рельсам. - Ты сам-то знаешь, почему улыбаешься? — спросила она тогда. - Да. Я не один. Боб не видел плюсов только в одиночестве, потому что он знал как это — остаться одному. Он был прав. Саша знает, как это — остаться одной. Теперь знает, потому что проходит три недели после смерти Боба — и умирает ее брат, последний человек, который у нее оставался. Жизнь уже не сможет ударить больнее, что бы ни случилось. Хуже уже никогда не будет. - Кем ты была до того, как все началось? - Это не имеет значения. - Имеет, — терпеливо сказала Диана, скрещивая пальцы, — Ты знаешь… - То, что я делала раньше, не имеет никакого отношения к тому, что я делаю сейчас, — ей не хотелось думать, достаточно ли вежливо это звучало. - А что ты делаешь сейчас? - Просто выживаю. - Мне сказали о том, как ты убила ходячего у ворот, — Диана приветливо улыбнулась, — Говорят, что у тебя хорошо получается стрелять. - Можно сказать и так, — Саша кивнула и, сама от себя не ожидая, добавила, — Я бы сказала — очень хорошо. У меня получается гораздо лучше, чем у брата. - Твой брат здесь с тобой? Это Ноа? - Нет. Он… Он не со мной. - Мне жаль. - Мне тоже. Боб говорил, что даже в самом плохом можно найти что-то хорошее. Меня пнули по лицу, но, благодаря этому, я отвлекся от боли в ноге и в укусе. Смотри-ка, целых два плюса. Саша стоит под душем, опираясь ладонями на скользкую стену. Горячие струи воды хлещут по плечам. Она всегда была очень упертой, и сейчас упрямо пытается убедить себя, что душ — это плюс. Горячая вода — это плюс. Быть чистой — это плюс. Щетка и едкий мятный вкус зубной пасты — сразу два плюса. Это должно быть чем-то приятным и замечательным, это так здорово, и она должна радоваться сейчас, когда гель для душа пахнет ягодами, а вода смывает грязь с кожи, но тогда почему же ей так плохо? Почему хочется сесть на пол душевой кабинки и тихонечко умереть? Саша протирает мокрой ладонью запотевшее зеркало и смотрит на свое отражение. Хмурая складка на лбу, между сведенных бровей — мама говорила когда-то, что если много хмуриться, то появятся морщинки. Саша знает, что морщинки появляются и от улыбок. У Боба были морщинки в уголках глаз. Добрые, уютные морщинки, мелкие складочки на темной коже — Саша гладила их подушечками пальцев. Она смотрит в зеркало и закалывает мокрые волосы. Боб сейчас мог бы сказать, что она красавица, как говорил там, в церкви у Габриэля. Она почти уверена, что он сказал бы это. А когда она поцеловала бы его, он попросил бы еще. Им предлагали новую, чистую одежду вместо той грязной рвани, в которой они пришли сюда, и она взяла новые джинсы, но отказалась от куртки. Рубашка Боба за три недели успела порваться и ужасно испачкалась, но Саша не подумала отдать ее в стирку и, конечно же, не выкинула. Она сама застирала ее в раковине, оттерла каждое кровавое пятнышко и снова надела, когда рубашка высохла. Теперь, когда Саша лежит на полу возле стены, рубашка на ней. От нее пахнет мылом, но этот новый запах не отвлекает — все равно можно представлять, что это не плотная ткань согревает твое тело, а Боб. Когда они ночевали в лесу, Боб обнимал ее сзади. Его дыхание щекотало шею, и Саше нравится представлять, что и сейчас все так же. Что он лежит рядом и защищает ее, оберегает, что его теплая большая ладонь, как тогда, в лесу, сейчас осторожно скользнет под свитер, чтобы прикоснуться к обнаженной коже. В Александрии есть электричество и еда, а из-под крана течет вода, здесь можно жить на самом деле — почему же ей тогда так плохо? Там, на рельсах, когда они спали под полиэтиленовой пленкой и ели консервированную кукурузу, было лучше, потому что они были вместе. Саша была бы готова вернуться сейчас туда, несмотря на то, что там не было подушек, геля для душа и забора. Боб, который умел улыбаться, когда вокруг все было дерьмово, умер и теперь похоронен у церкви Святой Сары. Тайриз, который так сильно любил жизнь и верил в хорошее, не вернулся с вылазки. А она осталась. Именно она, долбаная реалистка, идет дальше, одна, без них, оставляя за собой гильзы и простреленные головы, пытаясь найти утешение в рубашке цвета хаки и рюкзаке своего брата. Забирает себе эти вещи, словно частички жизней тех, кто теперь — просто покойник, а не добрый, улыбающийся человек. Он верил в Юджина и хотел идти в Вашингтон. Вот только гениальный ученый оказался гениальным лжецом — нет никакого спасения и никакого выхода. Кошмар не закончится. Саша знает об этом, но ей хочется думать, что Боб умер, веря в спасение. Он умер, думая, что Саша дойдет до Вашингтона вслед за Юджином, и у нее там будет новая жизнь. Рельефные узоры на обоях — целый лабиринт из линий. Она водит по ним пальцем. Аб, голова которого лежит в нескольких дюймах от головы Саши, смешно сопит. Несколько дней назад, на дороге, она едва не убила его. Порезала, оставив на плече кровавую полосу. Мишонн из-за этого очень разозлилась — она ведь просила Сашу остановиться. Но Саша не смогла. Это просто приступы неконтролируемой агрессии, от которых она должна избавиться. Это просто дикая злость, которую необходимо было выплеснуть. Она должна справиться с этим, не ради себя, а чтобы не навредить кому-нибудь из своих людей. Должна найти способ похоронить в себе эту ярость. Как там говорил Боб? Самоосмысление — это хорошо. Саша думает, что она не успела спросить у него об очень многих важных вещах. Потому что у них было слишком мало времени. Дни, которые они могли бы провести вдвоем, забрал покрытый слизью ходячий из пищевого банка. Почему всё так, Боб? Почему именно так? Почему тебя не стало, когда твоя улыбка стала просветом среди мрачных дней? Ты говорил, что кошмар скоро закончится. Я не знаю, что происходит там, на той стороне, но надеюсь, что твой кошмар действительно закончился. И Тая тоже. Вот только я всё еще здесь. Знаешь, я все еще пытаюсь идти куда-то, хотя смертельно устала. Я все еще пытаюсь искать плюсы, как делал ты, но какие могут быть плюсы теперь, когда тебя нет? Какой плюс в том, что ты умер? Какой плюс в том, что Бет прострелили голову в коридоре больницы? Какой плюс в том, что Тай уехал к дому Ноа живым, поцеловал меня на прощание, а обратно привезли его мертвое тело, с пробитым виском и без руки? Почему мне пришлось похоронить сначала тебя, а потом брата? Почему, Боб? Саша отрывает пальцы от стены и снова обхватывает руками колени. Совсем скоро за окном рассветет. Рик все еще не спит. Мишонн, кажется, тоже — начала ворочаться около получаса назад. Саша закрывает глаза и представляет, как будто Боб обнимает ее. Представляет, словно он жив. Словно он говорит: «Я сейчас кое-что попробую». А потом делает шаг ближе и наклоняется. Целует ее губы, не прощаясь, хотя собирается идти дальше, вслед за Мэгги. Это кошмарный сон, и он уже закачивается. Боб Стуки умел улыбаться, когда вокруг все было совсем дерьмово. Саша Уильямс хочет уметь так же.