What Happened and What's Going On

Мэгги и Гленн, Аарон Таймлайн — 6.05 _______________________________ Он не возвращается. В этот раз — нет. Мишонн просит прощения — Мэгги отстраненно наблюдает, как двигаются её губы, изгибаются так горько: «Я хотела пойти вместо него, я хотела пойти сама». Мэгги смотрит на её губы, водит носком ботинка по асфальту и не верит. Ни на секундочку. Не в этот раз. Не сегодня. Нет. Она иногда бывает такой глупой — вот как сейчас: кровь врагов едва успела засохнуть на её одежде, а в голове уже сложилась мозаика плана. Она не верит, нет, но боль внутри нарастает, волнение захлестывает мозг — надо делать что-то, хоть что-нибудь, потому что иначе никак. На возведенных Реджем Монро стенах жители Александрии создают что-то вроде мемориала, выписывая в столбик имена павших. Они пишут: «Шелли, Картер, Холли, Бобби, Саманта, Дэвид». Они пишут: «Николас». Они пишут: «Гленн». Отпускать его от себя кажется чем-то нереальным, неправильным, после всего того, что они пережили: после Вудберри, после тюрьмы, после Терминуса; Мэгги думала, что они никогда больше не будут расставаться, но она отпускает, потому что он нужен там, необходим, потому что это очень важно. Уходя, он обещает — как и всегда: «Я вернусь, обязательно, я вернусь к тебе». Он целует её в висок, в щеку, в нос, в волосы на макушке и шепчет: «Всё пройдет гладко. Мы справимся, ты только не волнуйся. Честное слово. Ты даже соскучиться не успеешь». И Мэгги знает — он вернулся бы, если мог, если бы был хоть какой-нибудь способ сделать это. План простой и чертовски глупый, но она делает это ради Гленна, потому что если есть хоть какая-то возможность помочь — она должна это сделать. Должна попытаться, ради него. Мэгги заправляет полный магазин патронов, собирает сумку и даже не плачет — не до этого. Аарон находит её в оружейной, и это странно — она ведь совсем его не знает, как и любого из местных. Но Аарон предлагает помощь и даже не пытается её остановить, даже не пытается сказать что-нибудь такое, что заставит её притормозить и хорошенько подумать. Ничего такого. Он называет её план глупостью, обещает показать другой путь и просто накидывает на плечо ремень сумки, чтобы пойти с ней. Аарон хочет помочь, и Мэгги ему позволяет. Прелый запах сырости в старом тоннеле под стеной, стены склизкие и мокрые, воды почти по щиколотку — в ботинках сразу начинает противно хлюпать. Холодно. Пахнет отвратительно. Мэгги ступает осторожно, чтобы не поскользнуться, высвечивает фонариком стены и лужи под ногами. Ей не то чтобы печально — нет; ей больно, адски больно от неизвестности, где-то внутри, за ребрами. Ей страшно, но она держит голову прямо. Так надо, ради него. Она упрямая. Иногда даже слишком. Никто не остановит, если Мэгги сама не решит, что ей надо тормознуть. Если Гленн не возвращается и не подает никакого сигнала, значит, он может быть в ловушке. Если он жив. Если он мёртв — она должна знать; неизвестность ужасна, и она выматывает. Мэгги должна помочь, ну или должна узнать правду. А потом Аарон ранит голову, помогая ей открыть проход, и ходячие нападают. Прогнившие, почти вросшие в стены тоннеля — Мэгги пытается отпихнуть от себя одного из них, чтобы воспользоваться ножом, но не может. Пальцы скользят под ребрами, под отслаивающейся от канализационной сырости коричневой кожей, и у неё не получается. Аарон приходит на помощь, втыкая нож в затылок. Мэгги просит его уйти, но он прижимает ко лбу чистую белую салфетку и идет с ней дальше. И когда они доходят до выхода, он уже готов вскрыть решетку и вывести её на свет, спрашивает, готова ли она, но Мэгги отказывается. - Нет, — говорит она тихо, а когда Аарон начинает ломать замок, то уже кричит, — Нет! Я сожгла последнюю фотографию, потому что думала — она нам больше не понадобится, потому что больше не собиралась разлучаться с ним. Губы дрожат, и дышать становится тяжело. Всего два шага и ржавая решетка отделяют ее от чистого воздуха — и от опасности. Опасности быть укушенной, раненой, убитой. Мэгги делает глубокий вдох. Пытается успокоить саму себя, потому что сейчас так страшно, что она не может думать ни о чем другом. Но она должна. Я беременна. Он не хотел, чтобы я тогда выходила, и я согласилась. Однажды, еще в тюрьме, они говорили об этом. Мэгги сказала тогда, что не хочет больше бояться, что хочет жить. Она хочет этого и сейчас, но только вместе с Гленном. Если бы я была там с ним, может, я смогла бы ему помочь. Я не знаю, жив ли он еще. Мэгги плачет, хотя до этого держалась. Плачет, потому что ничего не знает. Потому что не может идти дальше — просто не имеет права идти дальше и рисковать своей жизнью. Она уже была бы мертва — если бы не Аарон. Она была бы мертва, и ребенок Гленна внутри неё тоже был бы мёртв. Я просто хочу увидеть его лицо. Боль из-за рёбер рвётся наружу, поднимается вверх и выходит из её губ рваными всхлипами. Боль, страх и чертовское волнение — за него и за их ребенка тоже. Ей так хочется, чтобы Гленн сейчас прижал её к себе и пообещал, что всё будет хорошо. Так хочется, чтобы его руки держали её крепко и бережно, чтобы он улыбнулся, чтобы взял за руку — и пальцы его непременно были теплыми. Чтобы не было этого страха. Чтобы она не была одна — потому что он последнее, что осталось у неё. Не знаю, что я сделала правильно или неправильно, но мне теперь придётся жить с этим. И тебе тоже. На стенах написаны имена, и Аарон винит в этом себя. И она понимает. Потому что иногда она сама делала — или не делала — что-то такое, отзывающееся внутри виной, болью и темнотой. И сейчас тоже. Потому что она могла быть там с ним. Мертвецы тянут руки сквозь решетку. Она пыталась удержать это внутри себя, но теперь боль и страх растут и становятся огромными, разливаются по венам, рвутся наружу со слезами. Аарон обнимает её, прижимает к себе, кладёт ладонь на затылок. Качает её в своих руках: «Тише, тише». Хрипы ходячих отдаются по тоннелю гулким эхом. Мэгги пришла сюда ради Гленна, но разворачивается и идёт обратно. Возвращается — ради них обоих.

***

Она моется, очищает себя от жуткой грязи подземного тоннеля, а когда выходит из дома — на улицу опускается темнота. Очень быстро — словно на серо-голубое небо накинули черное покрывало. Наступает ночь, но с ней не приходят тишина и спокойствие. Эти звуки повсюду. Она уже успела забыть как это — слышать мертвецов вокруг себя целыми сутками. Александрия подарила им всем иллюзию спокойной жизни, а теперь стала ловушкой. Стены могут рухнуть в любой момент, внутри — десятки людей, а снаружи — сотни и сотни ходячих. Рик сказал: «Надо создать здесь такую тишину, словно мы на кладбище». Им дико повезет, если Дэрил, Саша и Абрахам вернутся до того, как это место станет реальным кладбищем для всех, кто внутри. Звуки ходячих сливаются в хрипящий гул. Она стоит наверху, на стене, рядом с Аароном, смотрит в чернильное небо и ждет. Того самого сигнала. Хоть чего-то, хоть какого-то знака, потому что надежда еще есть, и будет жива до тех пор, пока всё не прояснится. Сейчас надежда есть, и поэтому Мэгги должна кое-что сделать. Пять букв его имени — самого родного имени — чернеют на серой стене, и Мэгги натягивает длинный рукав на запястье. Поливает водой из бутылки и трёт изо всех сил. Голубая ткань пачкается черным, и это сейчас так важно — убрать буквы со стены памяти. Потому что он не мёртв. Потому что его имя не должно быть здесь. Потому что ничего еще не ясно. Аарон спускается следом и не задает вопросов. Над именем Гленна — имя Николаса, букв еще больше. Аарон начинает с буквы С.

***

- Когда он вернётся, стоит упомянуть, что Аарон, ну или Эрин, подходит как для мальчика, так и для девочки, в зависимости от произношения. Это я так, к слову. Мэгги улыбается. Она скажет, конечно. Когда он вернётся. Когда.