Измени все

Удар, удар, передышка. Удар, удар, передышка. Она вот-вот сольется с этим ритмом навсегда, растворится в нем и больше никогда не будет собой — так Эмме казалось; чужое сердце билось куда громче собственного. Потом она наконец разобрала слова. — Ты пожалеешь об этом. Женский голос звучал холодно и звонко, разносился по пустой каменной комнате и отражался от стен. — Единственная, кто будет жалеть в итоге — это ты, — мужской звучал спокойно и глухо. — Хватит меня поучать! — Оставь девчонку в покое, Регина. Ты можешь быть счастлива. Мы можем. Сердце у тебя есть, что бы ты ни говорила. — Забыл свое место, стрелок? — Я свое место знаю. Ты бы о своем подумала. Где оно, Регина? Что с тобой останется после того, как ты свершишь свою месть? Что станешь делать со своей победой? Кому ее поднесешь — положишь на могилу? — Заткнись! — Нет. Влажный хруст — с таким разрубают мелкие кости; оглушительные ритмичные удары отдавались прямо в груди, будто с сердца содрали оболочку. — Вот что бывает с теми, кто противится моей воле, стрелок. Эмма усилием воли отпрянула от замочной скважины. Ее прошиб липкий пот, спина под курткой холодела, вся в потеках. Наваждение не желало выпускать ее, она вся как будто превратилась в чужое сердце, удары раздавались во всем теле — до кончиков пальцев. Систола, диастола, перед глазами у нее вспыхнула картина, недавно увиденная на мониторе в больнице — всплески и провалы ядовито-зеленой линии на расчерченном темно-синем поле... Цепляясь за неровности, Эмма поднялась на ноги, на ощупь побрела к выходу. Сунула телефон в карман куртки и застегнула молнию, опасаясь, что потеряет; наконец ботинком уперлась в лестницу и чертыхнулась от неожиданности. Шатаясь, она поднялась на несколько ступеней, споткнулась, промахнулась рукой по перилам и покатилась вниз. Ее привел в чувство резкий запах нашатыря. Эмма инстинктивно дернулась прочь — и окончательно очнулась. Над ней был деревянный потолок. К балкам крепились пучки самых разных сушеных трав — ботанических познаний Эммы хватило, чтобы вспомнить только ромашку и мяту. Пучки были душистые, будто их только срезали. Рассеянный теплый свет — такой бывает ближе к вечеру — делил комнату надвое. Ей захотелось нырнуть к него, как в озеро. Эмма скользнула взглядом по балке дальше и ниже — на обшитые деревом стены, на приоткрытую массивную дверь, рядом с которой был прислонен «ремингтон» на восемь патронов — бывалый, судя по затертой до блеска рукояти и царапинам на стволе. Удлинитель магазина сделали явно не на заводе. Серьезный тут хозяин. — Как вы, мисс? — раздался обеспокоенный женский голос. Его обладательница склонилась над Эммой: длинное смуглое лицо, темные глаза и волосы, четкие, словно тушью нарисованные брови. — Вы в безопасности, — быстро сказала женщина. На ней было простое домашнее платье. — Я Анна. — Эмма, — морщась, она потянулась проверить затылок и охнула от боли. Шишка была изрядная. Женщина кивнула и позвала через плечо: — Форест! Она очнулась! — Славно! — раздалось из-за двери. — Я уж подумывал в город за доктором ехать, а с нашей старушкой это дело рисковое! Хозяин дома появился на пороге комнаты. Щетина у него была недельная как минимум. Приятное честное лицо с высоким лбом, волна русых волос с ранней сединой. Ранними были и глубокие морщины, хотя вряд ли он намного старше Эммы. Веселые серые глаза, на шее — линялый платок цвета хаки. Водолазка с закатанными рукавами обрисовывала широкие плечи. Он удивительно хорошо смотрелся в своем доме — хозяин леса с дробовиком в деревянной крепости, способной выдержать маленькую осаду. Эмма села, взялась за гудящую голову. Женщина протянула ей пакет со льдом, Эмма выдавила благодарную улыбку и прижала к затылку. — Я Форест Боу, здешний лесничий, — хозяин крепко, как мужчине, пожал Эмме руку. — Это моя Анна. — Мы уже познакомились, — ввернула та. — Очень приятно, мистер Боу. Эмма Свон. — Просто Форест. Умнейший у вас пес, мэм. — Просто Эмма, — она улыбнулась. — Пес не мой, мне его одолжили. — Поставлю пока обед, — Анна поцеловала хозяина в щеку и вышла из комнаты. Муж и жена, решила про себя Эмма. — Крепко ж вы теперь за него должны, — заметил Форест. — Если б пес не прибежал лаять к нам под окна, так бы и лежали там, под лестницей. Лестницу она помнила, склеп помнила тоже. Дыхание страха в каждом углу. И еще что-то — важное именно сейчас и неуловимое. — Вы меня нашли? — Точно. А когда принес домой, Анна вспомнила, что видела вас разок в городе, новое лицо у нас, знаете ли, редкость. Будто бы вы шороху там успели навести. Эмма попыталась засмеяться. — Не тошнит? Голова не кружится? — Форест тронул свой затылок. Эмма отрицательно качнула головой. — Хорошо. Значит, отделаетесь шишкой. Уверены, что врач не нужен? Я знаю его голос, подумала Эмма. Я точно знаю его голос. — Уверена, — она улыбнулась. — Спасибо, Форест. Анна появилась на пороге комнаты, вытирая руки о передник. Следом за ней плыл аромат печеного картофеля и курицы. — Готово, — объявила она. — Вы с нами, Эмма? — Ох, с удовольствием! Потом она, разморенная сытной горячей едой, рассматривала добротную уютную кухню, принюхивалась к кофе, который варила Анна, вполуха слушала, как Форест приглушенно ругался с кем-то по телефону, расхаживая по двору, и подкидывала Понго куриные кости. — Хороший мальчик, хороший, — Эмма потрепала пса за ушами. — Ты сегодня лучше всех! Понго гортанно ворчал. Хрупкие кости ломались, как щепки. — Он очень умный, — уважительно произнесла Анна, налила кофе и поставила кружку перед Эммой. — Чудесный у вас дом. И муж замечательный, — это лучший комплимент, какой Эмма говорила в своей жизни, если разобраться. — Да. Ребенка только не хватает. — Глаза у Анны сделались тоскливые. — У нас самих все никак… решили усыновить мальчика, присмотрели в приюте, такой славный... — В городе есть сиротский приют? — глоток за глотком с Эммы слетала сонливость. — Да, у монахинь. Эмма потерла висок, не зная, стоит ли брать этот след. Что-то болезненно и ритмично щелкало внутри, словно запустили часовой механизм. — Не очень-то они следят за своими воспитанниками, — неприязненно заметила она. — Когда я приехала, меня пытались ограбить двое малолеток. Я подумала, они беспризорники. — Может быть, это не их подопечные? Мать-настоятельница строгая женщина, — Анна поднялась убрать со стола, словно ей необходимо было отвлечься от собственных слов, принялась составлять в раковину тарелки и кружки. — Не беспокойтесь, это недолго. Подали все документы, но наша мадам мэр словно озверела, вцепилась в наше дело, ставит и ставит палки в колеса... — Анна помолчала, потерла ладонями лицо. За окном прошуршали шины, но она не обратила внимания, и Эмма из вежливости не обратила тоже. — Муж уже вечность по судам таскается. Я думала, у нее самой на мальчика виды, мы бы не настаивали — так нет... будто целью задалась нам жизнь испортить. — Вот же злобная ведьма! Анна издала грустный смешок. — Мы так все в городе думаем, да что толку. — Как только она стала вашим мэром, — под нос пробормотала Эмма. — Не иначе, вскроется грандиозный коррупционный скандал, если хорошенько перетряхнуть это дело. — Кому мы тут нужны, на краю света, — Анна отмахнулась и кивнула на пустую кружку. — Может, еще кофе? Эмма хотела ответить: «Было бы неплохо!» — но за окном буквально взорвались бранью, и Анна, как была в переднике и с мокрыми руками, бросилась на крыльцо. — ...но ты обычно шляешься в моем лесу, шериф, будто это твой дом, — Форест Боу в бойцовской позе возвышался над шерифом Сторибрука. — Завязывай с этим. В его глухом голосе крылась сила. Я точно слышала его раньше, подумала Эмма, но где? Когда? В этом чертовом городе время тянется, как расплавленный сыр с куска пиццы, но под рукой нет ножа, чтобы его обрезать; события настолько монотонны, что не отличаются одно от другого, невозможно расставить их в правильном порядке, чтобы получить точную ретроспективу; Эмме уже начало казаться, что вся прежняя жизнь ей приснилась. — Это не твой личный лес, Боу. — Я за ним присматриваю, так что он мой. Ты про это крепко помни, шериф. — Что же ты так долго искал этот склеп, а, мистер владелец леса? — Мое дело, шериф, ловить браконьеров и препятствовать незаконной вырубке. Памятниками архитектуры пусть археологи занимаются. — Форест, — Анна мягко взяла мужа за локоть. Лицо у нее было встревоженное — видно, не привыкла, когда при ней ссорятся. — Успокойся. — Вы этот лес делите, прямо как Робин Гуд и шериф Ноттингемский, — с прохладцей пошутила Эмма, огибая хозяев дома и спускаясь по ступенькам. Шутку приняли — правда, еще более холодно. Форест Боу за спиной выдавил ледяной смешок. Грэму Хантеру пришлось ее заметить. Он неприязненно поморщился. — А, мисс Свон. Без вас нынче в городе ни одно событие не обходится. — Туго же у вас в городе с событиями. Шериф снова поморщился, но промолчал. Эмма оценила его нежелание цепляться к словам. — Там интересная начинка, в этом памятнике археологии, — сказала она. — Бронированные двери, например. Не подскажете, шериф, что за бункер спрятан в вашем сверхсекретном городе? А главное, с какой целью? Может быть, у мадам мэр будут идеи? — Что вы от меня хотите, мисс Свон? — Чтобы вы сделали то, за чем сюда приехали. Посмотрели памятник археологии — в моей и лесничего Боу компании. Мало ли что там спрятано… за бронированными дверями. В кармане куртки у нее завибрировал телефон. «Парень чист», — написала Лили. В груди у Эммы разлилось тепло. О, Лилз. Расцеловала бы тебя, если бы могла. И расцелую, когда пойму, почему это меня так радует... *** ...Когда позолота сползла, словно змеиная кожа, словно несколько капель воды из волшебного озера смыли со статуи, Дэвид поймал себя на мысли, что не верил Абигейл полностью — до этого момента. Что история о женихе, которого царь Мидас случайным прикосновением обратил в камень, просто выдумка, чтобы…. чтобы… Теперь он уже не мог вспомнить, что за мысли лезли в голову, пока Абигейл, бледная и равнодушная, рассказывала ему о прошлом, а ее мраморно-белая рука неподвижно лежала поверх латной рукавицы золотого рыцаря — и, казалось, не принадлежала живому существу. Должно быть, в нем говорила зависть. Рыцарь застонал и пошатнулся. Абигейл отбросила флягу, подхватила его под руку, и вместе они опустились на колени. Она торопливо стянула с рыцаря шлем, обхватила ладонями его лицо, заставила поднять голову и взглянуть на себя. — Ты спасен, — повторяла снова и снова. — Фредерик, мой дорогой, ты спасен… Рыцарь остановил блуждающий взгляд на ее лице и с трудом улыбнулся. — Эбби, — выговорил хрипло, — ты это сделала? Абигейл покачала головой и обернулась к Дэвиду. Ее сияющие синие глаза были полны слез. Охотничий берет упал на землю, волосы растрепались. Лес казался светлым, будто посреди ночи вдруг взошло солнце. Погребальные свечи, расставленные в беседке, теперь походили на венчальные в небольшой часовне. — Нет, — выдохнула она. — Вот твой спаситель. Его имя Дэвид. Фредерик дрожащей рукой оперся на ее плечо, Абигейл наклонила голову и мимолетно тронула губами его пальцы. — Я у вас в долгу, — не без труда, почти по слогам произнес Фредерик. Удивительно, что он вообще мог говорить, десять лет пробыв неподвижной статуей. Дэвид покачал головой, молча помог им обоим подняться. — Как нам тебя отблагодарить? — спросила Абигейл. — Поженитесь и будьте счастливы, — Дэвид развел руками. — Мне довольно того, что я вернусь к брату с легким сердцем. — Мы постараемся, — пообещала Абигейл и провела ладонью по мокрым щекам, но не перестала плакать — и смеяться не перестала тоже. — И чем только Джеймс заслужил твою преданность! — Он мой брат, — веско заметил Дэвид. — И мы близнецы, знаешь ли. Нечего тут заслуживать. Абигейл закатила глаза. — Джеймс догадывается, как ему повезло? — Он лучше, чем ты думаешь, — назидательно заметил Дэвид. — Он хуже, чем ты думаешь, — в тон возразила Абигейл и снова провела ладонью по мокрым щекам. Дэвид рассмеялся, поцеловал ей руку, кивнул Фредерику и вскочил в седло. Оглянулся, чтобы махнуть на прощание, но Фредерик смотрел только на Абигейл, а она — на него. Дэвид представил, что на него смотрят так же — другие глаза, другая женщина, которую он должен и не может забыть. Глупо обижаться на мир, где кто-то может так смотреть на другого человека. Он проснулся, потому что кто-то взял его за руку, открыл глаза и увидел перед собой незнакомую женщину. Волосы у нее были светлые, глаза — синие. — Мой дорогой, — торопливо сказала женщина и прижалась щекой к его руке. — С возвращением.