Измени все

Зачарованный Лес Солнце стояло в зените. Лагерь жил своей жизнью, дышал в своем ритме и своими запахами; жир капал в костры с фазаньих тушек, с каждой каплей огонь зло трещал и взвивался, чтобы уже через мгновение улечься ближе к черным поленьям; приставленные к угощению мальчишки крутили вертела и глотали слюну; бряцали самодельные кольчуги и пластины, нашитые прямо на кожаные куртки; то и дело перестукивались длинные деревянные дубинки, с которыми тренировались вояки бывалые; гномы по очереди точили секиры и топоры на самодельном станке, пробовали заскорузлыми пальцами острия и одобрительно кивали. Белоснежка с тщательно зачесанными в узел волосами собирала стрелы и распекала новобранцев, что не стараются бить по мишени без промаха. Частью это были мальчишки, прибившиеся к мятежникам, чтобы всегда чем горячим наполнить животы, частью — лесные разбойники, у кого лучшим оружием был нож за поясом. Джеймс провожал взглядом каждое ее движение. Дэвид, сидя в тени под одиноким, а потому вольготно раскинувшим крону дубом, не поднимал глаз от письма, которое ему с четверть часа назад сунул в руки рассерженный брат. Читать он выучился недавно — как и писать, и фехтовать, и много чему еще; так что Джеймс дал ему время разобрать слова и осмыслить их. Письмо было написано рукой короля Георга и запечатано его печатью. — Ты наследник, — в конце концов заключил Дэвид. — Смотри на это как на заботу о твоем будущем и будущем королевства. Джеймс наконец оторвал взгляд от Белоснежки. Сложив руки на груди, она девчоночьим звонким голосом раздавала команды: “Стрелы на тетиву! Товсь! Пускай!” Раздались победные вопли тех, чьи наконечники вонзились в мишени, и разочарованная брань тех, кто снова промазал. — Но я не могу жениться на Абигейл. — Джеймс прислушался, усмехнулся — а следом улыбка сошла с лица. — Теперь — не могу. — Король Георг будет недоволен. Это уже какая — вторая невеста? Или третья? Джеймс пропустил подколку мимо ушей. — Наш с тобой отец вечно недоволен! — Скажи честно: ты приволок меня в столицу, чтобы бесить его? Джеймс растянулся рядом с ним на траве, заложил ногу на ногу. Потом бесцеремонно отцепил флягу с водой с пояса брата, открутил крышку, прополоскал рот и сплюнул в сторону. — Я приволок тебя в столицу, — поучительно сказал он — еще бы пальцем погрозил, — потому что ты мой брат и мне без тебя не обойтись. — Как-то же ты обходился все эти двадцать пять лет. — Даже не знаю — как это я?! — Джеймс захохотал. Дэвид опустил письмо и смотрел на него во все глаза. Джеймс глотнул воды и сунул ему флягу, взамен забрал письмо, небрежно затолкал во внутренний карман колета. — Ну? Что уставился? — Не знаю, как ты, а я до сих пор не могу привыкнуть, что могу увидеть себя… ну, вроде как со стороны. Как думаешь, в армии нас путают? Джеймс покачал головой. — Нас невозможно спутать, поверь. Дэвид подумал, кивнул, сорвал дикий ирис, сделал из стебля свистульку. Джеймс с интересом наблюдал за ним. Дэвид изобразил нехитрую деревенскую мелодию и скосил глаза на брата. — Ну-ка, покажи еще раз, — велел тот. Дэвид усмехнулся, сорвал еще ирис, обломил стебель. Джеймс, хмурясь от усердия, повторил за ним и даже разок удачно свистнул, но чаще пережимал свистульку губами или хватал слишком много воздуха. — Да тьфу! — разозлился наконец и отшвырнул ее в траву. — Хорошо иметь брата-деревенщину, — посмеиваясь, заметил Дэвид и без труда изобразил войсковой марш. — А то! — необидно огрызнулся Джеймс. — Давай так поступим, — голос у Дэвида был ровный, как поверхность пруда в королевском саду. — Я поеду к Мидасу вместо тебя, но под твоим именем. А ты останешься здесь, с… ней. Джеймс медленно смерил его взглядом. Угадать, о чем он думает, было невозможно. Он заговорил — пожалуй слишком быстро и воодушевленно — и сколько говорил, столько сверлил Дэвида взглядом: — А что. Не самая плохая мысль. Ты — такой же сын короля, Мидас не станет упираться, он уже так отчаялся найти дочери мужа, что согласится и на нищего. Абигейл хорошенькая, хотя и высокомерная, и прекрасно танцует. Правда, немного старше нас с тобой. Но деньги Мидаса покроют оба недостатка, а отцу деньги во как нужны, — он провел большим пальцем по горлу. — Не такая уж это будет жертва с твоей стороны. — Не такая уж, — согласился Дэвид. За их спинами Белоснежка звонко рассмеялась над чьей-то шуткой. *** Абигейл оказалась ровно такой, как сказал Джеймс: высокомерной. Ее можно было бы счесть милой, если бы не выражение невыносимой скуки, не сходившее с холодного, очень бледного лица, и если бы не равнодушие в темно-голубых глазах. На балу, устроенном Мидасом в честь прибытия жениха, она действительно лучше всех танцевала — и так легко, словно скользила над полом. Дэвид чувствовал себя рядом с ней деревенским увальнем — но вскоре понял, что так чувствует себя любой на его месте. Она не делала различий между партнерами по танцам, равнодушным голосом вела светскую беседу и не выказывала ни удивления, ни досады, ни удовольствия, что бы ей ни отвечали. Его потрясла роскошь, в которой утопали Келены — столица Мидаса: белоснежные дома с синими крышами, мраморными полами и лестницами; мраморные же беседки, фонтаны и скульптуры в каждом саду; дорогая кружевная резьба по камню, украшающая окна и двери; витражи из тончайших пластин драгоценных камней, не из крашеного стекла; диковинные сады, растущие на навесах над длинными улицами; цветы размером с ладонь — красные с желтой сердцевиной — от сладкого запаха которых кружилась голова; гроздья винограда, свисающие поверх животные из дальних стран, черные, могучие, с желтыми глазами и клыками, способными с одного раза перекусить человеческий хребет; птицы из неведомых краев, раскрывающие огромные хвосты, как красавица — новый веер... Стражу во дворце несли рыцари в золоченых кольчугах и шлемах, щиты их были обтянуты кожей рептилий, стрелы и копья венчали бронзовые наконечники, а рукояти мечей были украшены рубинами. Словно Мидас уже не знал, куда тратить свое баснословное богатство, словно сундуки и хранилища лопались от избытка монет. Дэвид спал на шелке, ходил по мозаикам из яшмы и бирюзы и ел с золота; это были самые странные недели в его жизни, в которые он старательно подражал брату, его манере смеяться, говорить, держать и спину, и вилку, и нож, и меч на шуточном турнире, устроенном в честь грядущей помолвки… На свой лад это делало Джеймса еще ближе. По слухам, отвергнутых женихов было уже два десятка, а возраст невесты между тем приближался к тридцати. Мидас и впрямь готов был на все, чтобы выдать замуж дочь, его даже не беспокоило, что казна Георга пуста — он дал бы за Абигейл приданое вдвое к тому, какого хватило бы покрыть все торговые и военные расходы Ангельна, его убытки от потопленных морскими разбойниками кораблей и украденных товаров и растраты на борьбу с лесными братьями. Дело было за Абигейл. Она смотрела сквозь Дэвида, вышколенно улыбалась, словно солдат на плацу, равнодушно несла в толпе и над толпой золотые ожерелья и диадемы с бриллиантами, кольца с драгоценными камнями, названия которых Дэвид не знал, и платья из красной и голубой парчи, расшитой золотыми нитями и жемчугом. С ней невозможно было завести беседу — Абигейл умела дать такой ответ, чтобы всякое продолжение становилось бессмысленным. Но очень скоро Дэвид начал подозревать, что за надменным видом Абигейл спрятано раненое сердце — как у него — и принялся наблюдать. Несколько дней спустя он нашел Абигейл утром в саду. За живой изгородью из жасмина и высоких роз с восковыми стеблями, усыпанными каплями росы, она сидела в домашнем платье прямо на траве и держала в руках золотого соловья — работы столь искусного мастера, что видна была каждая бородка в каждом пере, а в клюве у птицы застыло пшеничное зернышко. Но не это поразило Дэвида — к роскоши Келен, к обилию работ умелых каменщиков, резчиков, ювелиров и портных он уже привык — а то, что Абигейл плакала, беззвучно и тяжело, словно ее поразило самое страшное горе. Он застал ее врасплох — Абигейл не успела притвориться, надеть свою брезгливо-высокомерную маску, и после решила, что и не стоит надевать. — Мой отец снова забыл надеть перчатку, — глухо произнесла она и сморгнула слезы. — А бедная пташка, должно быть, повелась на зерно, рассыпанное на подоконнике… Рыдания перехватили ей горло, и Абигейл низко опустила голову. Слезы падали и падали на брюшко золотого соловья. — Перчатку? — переспросил Дэвид. — Ты не заметил, — Абигейл грустно усмехнулась. — Келены ослепляют, и никто не видит их царя. Мой отец проклят. Все, к чему он прикасается правой рукой, немедленно обращается в золото, живое и неживое… он не может ни есть ни пить, не надев перчатку. Так нажито баснословное богатство царя Мидаса. Золотые монеты в его хранилищах — это переплавленные дома и деревья, олени из королевского леса и, может быть, даже люди. Я всего не знаю. Ты получишь за мной приданое, принц Джеймс, десятки сундуков с золотыми слитками, но это проклятое золото. Подумай, стоит ли... — Я не Джеймс, — ответил Дэвид — быстрее, чем успел осознать, какие слова сейчас сорвутся с языка. И рассказал ей всю правду. Она слушала, не перебивая: пока он говорил, старая история обрела плотность и связность, какой до сих пор не было. История о королеве, которая не могла зачать, и о прачке, которая зачала, и о близнецах, из которых отцу нужен был только один, и о братьях, которые случайно нашли друг друга, и об отважной девице с волосами чернее ночи, кожей белее снега и губами краснее крови, которую полюбил принц, из-за чего нищий и оказался в царстве Мидаса. Ни слова не было сказано только о том, что нищий тоже полюбил отважную девицу. Правда, как всякая правда, выглядела такой неприглядной, когда отзвучала. Договорив, он увидел, что надменное лицо Абигейл может выразить и сострадание, и понимание. — Я подозревала что-то странное. Хотя мы встречались с Джеймсом раз или два, но он мне совсем не понравился. Он чересчур избалован. Он не заслуживает такого брата, — Абигейл поднялась на ноги, бережно уложила птицу на живую изгородь. — Идем со мной. Правда, они не пошли: Абигейл велела оседлать двух лошадей, и они поехали — ехали два дня через деревни и маленькие города, которые были куда беднее Келен, с невзрачными домами из серого камня и полузапущенными садами, а на улицах у колодцев грязные оборванные дети клянчили еду, пока другие, кому повезло, с хворостиной погоняли тощую скотину на выпас или же на водопой. Бедность, привычная Дэвиду с детства, выплеснулась на него из каждого постоялого двора и из каждой таверны, где посудомойкам порой песка недоставало, чтобы посуду оттереть, и отрезвила, как ледяной дождь. Вот куда царю Мидасу отправить бы свое золото, может статься, там оно отмылось бы от проклятия хоть немного. Абигейл читала его мысли и бросала попрошайкам монеты из поясного кошелька, потом свои украшения, под конец сорвала с охотничьей шляпки усыпанное алмазной пылью перо. — У меня был жених, — сказала она, когда на исходе второго дня въехали в лес. — Его звали Фредерик. Мы были помолвлены с детства. Обычно такие долгие помолвки не способствуют сильным чувствам, но нам повезло — повзрослев, мы полюбили друг друга. Он был героем. — Что произошло потом? — Он умер, и я вместе с ним, — отстраненно ответила Абигейл. — Прошло уже почти десять лет. Дэвид растерялся. В молчании они пересекли несколько звериных троп, кони неторопливо переступали копытами в высокой траве, смирная кобыла Абигейл — на полкорпуса впереди. Не прошло и четверти часа, как они выехали на поляну, посреди которой стояла беседка из белого мрамора, сплошь увитая плющом. Абигейл спешилась, раздвинула листья, и внутри беседки Дэвид увидел скульптуру из чистого золота в человеческий рост — рыцарь в полном облачении, который, казалось, только-только вышел из боя, даже не опустил меч. Он спешился тоже, подошел ближе. — Тонкая работа. Должно быть, обошлась дорого. — Это не тонкая работа, — тихо сказала Абигейл. Белая рука легла на золотой наруч. — И обошлась она дороже, чем ты можешь представить. Здесь могила моего жениха, но в ней нет тела, потому что мертвец — памятник самому себе. Дэвид вспомнил золотого соловья в руках у Абигейл, и мороз прошел по коже. — Эта статуя и есть Фредерик, — добавила Абигейл — и за ее спокойным голосом Дэвид почувствовал бесконечное горе. — Неужели твой отец?.. — он не смог договорить. Абигейл бледно улыбнулась. — Это произошло случайно. Мы возвращались из поездки в южные провинции. Отец взял малую стражу — в королевстве было спокойно, и потом, с нами был Фредерик. К тому времени его имени уже боялись. В этом самом лесу нас атаковали разбойники. Фредерик сразил большую их часть, оставшиеся бежали. Мой отец, слишком потрясенный произошедшим, забылся и снял перчатку, прежде чем пожать ему руку. На наших глазах Фредерик обратился в эту статую. Я помню его глаза за мгновение до того, как они стали золотом — это удивление, что он был так предан... Говорю же: богатство моего отца проклято. Я не дорожу деньгами не потому, что мой отец может превратить в золото хоть все королевство. Каждая безделушка на мне оплачена жизнью, которую мы могли бы прожить с Фредериком. — Неужели это проклятие невозможно снять? — Если бы это было так же легко, думаешь, я плакала бы столько лет? Они помолчали. — Чем тебе помочь? Абигейл подняла на него удивленные глаза — словно никто прежде не задавал ей такого вопроса. — Откажись от меня. — Это не помощь, — Дэвид покачал головой. — Это значит, что я брошу тебя одну. Надо найти способ снять это заклятие. — Ты едва знаешь меня. Какой смысл помогать? Дэвид дружески улыбнулся ей. — Если вечно никому не помогать, куда это нас заведет? Сторибрук Анна дала им в дорогу пару термосов с горячим чаем и бутерброды, словно они собирались в поход на целый день. Форест поцеловал ее на прощание — по-домашнему, в щеку — и Эмма снова подумала, какая это непонятная, далекая от нее планета, на которой люди могут вот так запросто жить вместе и радоваться друг другу. Понго остался с Анной. Он не возражал — куриные кости были ему куда интереснее прогулки по лесу, который уже начал тонуть в ранних сумерках. Если Эмма и сомневалась, что это решение было верным, то вскоре успокоилась. Они вылезли из полицейской машины, когда дорога стала непролазным буреломом. Форест с фонариком в руке крался по невидимым тропкам между деревьями так, словно был родным братом Руби и видел лес насквозь. И хотя в его повадках не было звериного, ногу он ставил так же легко и бесшумно. Наверняка в крови у него индейцы, решила Эмма, а с виду и не скажешь. Дорогу она отчасти помнила — может, потому что все-таки приходила в себя, когда лесничий вез ее домой, а может, в первый раз Понго вел ее по этим же тропам. А может, весь лес просто-напросто одинаков — куда ни посмотри, косматые от бородатого мха деревья, колючие кустарники, длинная бледная трава, над которой густеют клочья тумана. Каменная постройка выросла перед ними из-за кустов волчьей ягоды, усыпанной плотными белыми плодами, как из-под земли. Эмма даже споткнулась, будто налетела на стену. Они спустились уже знакомым Эмме путем, прошли по коридору. — Согласитесь, шериф, что в этом замечательном подвале прямо у вас под носом можно прятать и даже, наверное, пытать людей — и никто ничего не услышит. Не удивилась бы, если бы у нас под ногами сейчас хрустели человеческие кости. Она сделала страшные глаза и пнула дверь носком сапога. Та глухо загудела. — А вот от этой интересной двери у меня ключа уже нет. А очень хотелось бы знать, что за ней. — Простите, — вдруг странным голосом произнес Форест. И в следующее мгновение согнулся в приступе боли. — Я в порядке, — уверял он уже по дороге в больницу, синеющими губами хватал воздух. На бледном лбу выступили крупные капли пота. *** — Знали, что у вас аортальный порок сердца, мистер Боу? — поинтересовался Вэйл, изучая кардиограмму, рентгеновский снимок и снова кардиограмму. Медсестра свернула капельницу и покатила к выходу. — Что? — вскрикнула Анна. — Даже не подозревал, док, — Форест натянул майку, пожал плечом и взял жену за руку. — Я уж и не вспомню, когда в последний раз в больнице был. Поди, когда родился. Никогда в жизни ни на что не жаловался. — Худший вид пациентов — пациенты, убежденные в своем абсолютном здоровье. На вашем месте я был бы серьезнее, — сухо заметил Вэйл и поджал губы на мгновение. — Я назначу терапию, повторное исследование через три месяца. Если не будет улучшений, проведем протезирование поврежденного клапана... — То есть потребуется операция? — уточнила Анна. — Не волнуйтесь, миссис Боу, такую операцию можно провести в щадящем режиме, если не случится серьезных ухудшений. Доставка протеза происходит через бедренную артерию. Скорее всего, у вашего мужа даже шрама не останется. — Даже обидно. У вас там точно ошибки нет, док? — весело спросил Форест и подбородком указал на рентгеновский снимок. — В этих бумажках... Если бы Вэйл мог испепелить его взглядом на месте, он бы это непременно сделал. Эмма пошла прочь. Ее начали утомлять бесконечные больничные коридоры. Ей хотелось выбраться из них уже наконец, из их удушающего стерильного запаха, однообразного цвета, уйти от людей в униформе с ровными одинаковыми голосами, словно все они роботы и не знают существования за пределами этого здания с идеальными белыми пластиковыми окнами, идеальными стенами под пластиковыми панелями, идеальными полами из искусственного камня. Выбраться из этого города, который никак не хотел ее отпускать, цеплял и цеплял на непредсказуемые, невидимые крючки, на которые она ни за что не попалась бы еще пару месяцев назад… Почему я все еще здесь, подумала Эмма, пытаясь взглянуть на все это со стороны. Вспомнила цепкие змеиные глаза на худом треугольном лице мангуста — и вздрогнула. Она заглянула в отделение интенсивной терапии — просто на всякий случай, вдруг Мэри Маргарет сторожит своего Джонни Доу, тогда можно будет уговорить ее вместе пойти домой, по дороге передать Понго хозяину и наконец-то закончить этот бесконечный, бесконечный, бесконечный день, уже превратившийся в глубокую ночь… Мэри Маргарет и впрямь была в отделении интенсивной терапии, одиноко сидела на больничном диванчике, обтянутом экокожей, и ошарашенно смотрела прямо перед собой. Какая-то взволнованная блондинка со следами слез на лице, ожесточенно жестикулируя, объяснялась с дежурной медсестрой. Эмма села рядом с Мэри Маргарет. — Что случилось? Мэри Маргарет кивнула на взволнованную блондинку. — Она говорит, что его зовут Дэвид Нолан. Что она — его жена, — голос и лицо у нее были бесцветные. Она теребила край рукава пыльно-розовой кофточки, которая ей удивительно шла — так сосредоточенно, будто важнее этого ничего не было на свете. — А что говорит твой Джонни Доу? Мэри Маргарет глянула на нее глазами раненого животного, и Эмма пожалела, что не откусила себе язык. — Что он ее не помнит, — все-таки ответила Мэри Маргарет. — Имени своего не помнит тоже.