Узы

Зал большой и светлый; во всеобъемлемости его пространства со всех сторон длинного широкого стола звучит громкая речь, смех, иногда особенно слышны выкрики на разных языках тех стран, что собрались в этих стенах сегодня. Под высоким потолком красивая витиеватая лепнина, отливающая позолотой — Мэттью кажется, что и она подрагивает от вибрации множества голосов, рикошетящих от стен и поднимающихся до самых верхов зала. Он крепче сцепляет руки, прижимая Кумаджиро ближе, утыкается в покрытую светлым мехом макушку, рассматривая остальных присутствующих — обычное и скучное течение саммита постепенно превращается в базарное сборище: вот лепечет что-то восторженно Феличиано, отчего у Людвига возле виска бьется жилка, а пальцы на толстенной папке белеют, грозясь смять все слои бумаги зараз. Речь невероятно быстрая, но если напрячь слух, то среди прочей вакханалии звуков можно расслышать, как слова на итальянском и немецком смешиваются в неразборчивый и несуществующий до раскрытия рта Италии диалект. Недалеко от Мэттью угрожает, размашисто стуча кулаком по столу и насупив густые брови, Англия; ему парирует, откровенно издеваясь, Франциск, но Канада видит, что еще чуть-чуть, — пара фраз или особо острых слов — и разразится нешуточная потасовка, которая, к слову, так и не завершится никакими последствиями по ту сторону входных дверей. Скандинавы уже покинули зал один за другим, а где-то ближе к краю стола обособленно от остальных собрались азиаты и обсуждают уже свои дела, аналогично не собираясь беседовать тише. Канаду никто не видит и не замечает: он сидит живым, материальным, но молчаливым привидением среди десятков стран и почти в центре огромного светлого зала. Улыбка Мэттью расцветает в белоснежном мягком мехе кермода оттенком неприятной горечи: есть вещи, к которым нельзя привыкать, но приходится. Кумаджиро начинает крутиться на его коленях, и только сейчас Мэттью понимает, что почти лег на своего ручного медведя, придавив его к кромке стола, пока рассматривал остальные нации. Он тихим шепотом бормочет извинения и отодвигается на стуле ближе к спинке; взгляд поднимается к арочному потолку, к высоким и массивным люстрам, увесистые бусины хрусталя которых светятся ярким светом, делая их похожими на золотые. — …Да потому что мне еще только указаний всяких коммуняг не хватало в вопросах, какую политику мне вести!— Мэттью ненароком вздрагивает от громкого крика такого знакомого и часто слышимого голоса старшего брата: Америка вскакивает со своего места, едва не опрокинув стул и при этом громко ударив ладонями по наполированной до блеска поверхности стола; взор устремлен на виновника его натянувшихся нервов, — Россию — что сидит напротив. Мэттью хмурится: все идет своим чередом, но всякий раз, когда Альфред и Иван радикально не сходятся во мнениях, что случается довольно часто, это привлекает всеобщее внимание других стран, и его в частности… но уже не потому, что они являются двумя сильнейшими сверхдержавами. Он сажает Кумаджиро на свободный стул рядом с собой и начинает продвигаться к брату. — Мне все равно, но тебе не кажется, что твое влияние распространяется и на моих ближайших соседей?— Иван приподнимает белесые брови, в его удивлении проскальзывает искреннее недоумение, ничего больше, но Альфред же взбешен не на шутку — Мэттью ощущает это кожей, ему не надо видеть ни разъяренного взгляда, ни того, как напряются челюсти, натягиваются мышцы под скулами, и не слышать: — А ты еще хочешь все решать за своих бывших подопечных?— голос нисколько не вздрагивает от эмоций, но сочится чувством превосходства, что отражается в голубых глазах, скрытых за отсветом в линзах очков. Мэттью дотягивается со своего места до рукава куртки Альфреда, не сумев этого сделать с первого раза потому, что тот не может удержаться от того, чтобы не указать пальцем обвинительно в сторону Ивана. Мэттью удается ухватиться за край плотной ткани и потянуть его на себя, привлекая внимание брата; тот словно ничего не ощущает, уже спокойнее, но с большим удовлетворением добавляя: — Вдобавок, какие советы могут последовать от того, чье существование состоит из постоянных падений государственных строев, и соответственно того, кто даже не в состоянии контролировать самого себя, не то, что других? — Мне напомнить, кем был я, пока ты еще гадился мелким сосунком под столом у Англии?— Россия улыбается, впрочем, в улыбке этой нет ни капли доброжелательности или наивности — теперь и они исчезают после последней реплики Америки; в зале становится холоднее на несколько градусов. Наконец, Мэттью удается дернуть особенно сильно, шикнув «Альфред, перестань!», и завладеть вниманием брата; всего на пару мимолетных секунд, в которые его обжигает лед голубых глаз — в них все еще отражаются отголоски направленной на Россию ярости. Мэттью впервые видит такой взгляд, обращенный на него, пусть эмоции в глазах предназначены вовсе не ему. И от этого пальцы немного разжимаются сами собой. Альфред без усилий, но довольно размашистым движением высвобождает руку из захвата младшего брата, вновь всецело предоставив свое внимание Ивану. Губы его трогает плотоядный оскал: он всегда знает, куда бить, чтобы нанести максимально эффективный урон. — Однако, отчего-то в девяносто первом к этому самому сосунку прибежали все твои республики… Глаза Ивана заметно темнеют. — …видимо, твой многовековой опыт гроша ломаного не стоит. — Я хотя бы не пошел войной против того, кто взрастил меня,— черно-фиолетовая аура не сулящим ничего хорошего ореолом окутывает крупную фигуру. — Боже мой…— вздыхает Мэттью, уже перебравшись обратно на свое место ближе к краю стола и разглядывая неопределенную точку на столе перед собой.— Альфред, когда же ты перестанешь превращать все в кавардак... Кумаджиро поворачивает в его сторону на звук голоса голову, уставившись черными глазами-бусинами, словно Мэттью возник из воздуха. — Ты кто?— произносит белый медведь свою любимую фразу. — Я Канада,— тихо выдает Мэттью стандартный ответ. Следующий раз он повторяет эту фразу уже про себя и поворачивается в ту сторону, откуда недавно вернулся. Его брат, Альфред Ф. Джонс, со всей гордостью, что может выражать живое существо, носит звание Соединенных Штатов Америки. Сильный, уверенный в себе, обладающий неоспоримым влиянием и авторитетом среди стран; Альфред и Мэттью так похожи, но имеют столько существенных различий! Впрочем, Мэттью некоторое сходство пока приносит больше вреда, нежели пользы... Если его все же замечали. — Скучаешь?— прозвучавший вопрос становится неожиданностью, и, судя по всему, обращен он к нему. Мэттью поднимает голову и видит Кубу, которого точно не было на собрании до этого момента; Карлос, словно прочтя немой вопрос в голубых глазах, поясняет: — Разгребал кое-какие делишки дома, все равно ничего важного я не пропустил, верно?— он оглядывает зал; когда взгляд цепляется за Америку, уголок губ Кубы дергается в антипатии к этой стране. Куба обычно сидит рядом со своими соседями с континента, однако сейчас он не спешит туда, а выдвигает пустующий стул рядом с Мэттью и плюхается на него. Карлос зачесывает пятерней выбившиеся из хвоста дреды, наклоняется к сумке, долго копошится в ней. — На, держи,— перед Мэттью оказывается упаковка... мороженого.— Довез все-таки, кубинское, прямо из Коппелии [1]. Да, я не только ром да сигары делать могу, а еще у меня вдобавок есть кое-что, чтобы подчеркнуть его необычный вкус... Мэттью, так и не успев отреагировать на мороженое, уже видит рядом с ним бутылочку кленового сиропа с таким знакомым и родным красными листом. — Не знаю, настолько ли он хорош, как тот, к которому ты привык, но выбирал я долго. — Это... необычное сочетание, спасибо большое,— после некоторого замешательства благодарит Мэттью, потянувшись к мороженому и уже вскрывая упаковку. — Довез в специальной сумке, ты знаешь, у меня жара, солнце светит без устали, словно ему платят за эту работу, ни тучки на небе! Я приезжаю сюда — тут мерзко, холодно, слякоть, теперь я понимаю, почему Бонфуа зовут лягушатником — такое-то болото!— Куба громко смеется, шмыгнув носом, но все равно не перебивает общий шум. Куба часто угощает его этим лакомством, эта традиция плотно вошла в обиход их отношений с самого начала зарождения их дружбы. Мэттью нравилось, что ему удалось немного высунуться из тени брата, да и ко всему прочему завести дипломатические отношения с тем, с кем он должен был бы из-за брата находиться на ножах — несомненный успех. Мэттью снова глядит на Америку, обильно поливая мороженое густым сиропом; давление со стороны брата он чувствует изо дня в день, особенно это усиливается остро в те дни, когда крайне сложно отказаться от предложения погреться под знойным кубинским солнцем. Альфред часто тогда бушует так же, как и сейчас, если не хуже, когда больше не остается аргументов в пользу того, что Мэттью стоит либо совсем остаться дома, либо приехать уже к нему в Калифорнию, где «солнце такое же, но не несет так смрадом коммунизма». «А ведь вкусно...»,— подмечает невпопад мыслям Мэттью, облизывая пластиковую ложку. Альфред не просто его семья, но и единственный сосед, со щедрости Брагинского, окруживший его со всех сторон. А еще Альфред ведущая мировая сверхдержава, чем Мэттью невольно восхищается: казалось, еще недавно он помнил Америку мальчишкой, которого ему века назад невзначай показал Англия, таким мелким, растрепанным и очень импульсивным. А теперь — Мэттью никогда не отрицал этого для самого себя — он видит молодого мужчину, на которого хочется ровняться, быть таким же принципиальным, влиятельным, не боящимся никого и держащего под контролем существенную часть присутствующих здесь стран... а в некоторых вопросах даже таким, кто откровенно бы и без зазрения совести пренебрегал общепринятыми нормами морали ради достижения цели. А еще он знает, что его брата многие недолюбливают, фактически ненавидят, и не просто так, при этом понимая, что из-за сего и на него сыпется часть «шишек». Канада сам удивился, когда после конфликта с Кубой им удалось встать на мирный путь урегулирования их отношений, да и сейчас, уже в который раз жуя мороженое, он не может привыкнуть к этому. Карлос если и не был полной противоположностью Альфреду, то явно имел мало чего общего с ним; Мэттью как бы невзначай поворачивается вполоборота к Кубе, вновь разглядывая смуглокожего и крепкого мужчину близко. Он невысок, но коренаст, руки, выглядывающие по локоть из-под пестрой цветастой рубашки, особенно темны из-за работы под ярким южным солнцем и обильно покрыты немного выгоревшими, но все еще темными волосами, черты его крупные и несколько грубы, но лицо пропорционально и вызывает расположение. Подумать только: всего каких-то несколько десятков лет тому назад они бы и не посмели приблизиться друг к другу и на расстояние, меньшее, чем дальность запуска баллистических ракет… Канада наклоняется, чтобы собрать губами подтаявшее мороженое, и кучерявые волосы заслоняют от всех едва уловимую улыбку. — Так, ты ешь давай, а я к своим пока пойду,— а еще его голос низкий и чуть хриплый от частого курения сигар, Мэттью даже сейчас чувствует еще не пропавший запах табачных листьев.— Не скучай, когда-нибудь этот балаган закончится. Карлос по-дружески хлопает его по спине, ерошит шевелюру; Мэттью смотрит, как Куба уходит за другой конец стола к своим географическим соседям, и вновь ощущает поглотившее его одиночество. Они так и не поговорили толком, чувство недосказанности и потребности высказаться осталось. Мэттью смотрит, как Мачадо плюхается на приготовленное для него место среди шумной и большой компании, не может слышать, но уверен, что Карлос шутит, потому что смеется он, и смех подхватывают все остальные. Вот Мачадо размашисто хлопает по спине Аргентину после какой-то ее реплики, отчего она в ответном жесте тыкает его под ребра, вот ему что-то вещает Уругвай, и Куба по-братски сжимает его плечо… Мороженое в застывшей неподвижно ложке утрачивает очертания определенной формы, превратившись в растаявшую массу, с пластиковых краев стекающую вниз тягучими каплями. Мэттью осознает всю эгоистичность собственных желаний, но не может запретить себе хотеть здесь и сейчас всецело обладать вниманием Кубы, стать его единственным другом, чтобы тот шутил и вел себя так беззаботно лишь с ним. Совсем необоснованная ребяческая ревность заставляет его воткнуть ложку в мороженое, встать из-за стола и покинуть зал без каких-либо объяснений кому-либо; при этом он снова вспоминает, что его исчезновения никто и не заметит. Кричащая и не всегда уместная помпезность даже в туалете не дает и намека на то, чтобы забыть, что они собрались у Франциска; Мэттью смотрит на свое отражение в зеркале, обрамленном массивной и хитро вырезанной рамой, которая, казалось, может вот-вот от тяжести рухнуть вниз и погрести под собой раковину. Канаде больше нравится дерево — его красивая простота и необычный запах; в памяти всплывают картины таежного леса, озер, гор... Возможно, он просто устал и очень хочет домой. Вот найдет Кумаджиро и вылетит домой первым же прямым рейсом — об этом Мэттью и думает, расстегивая ширинку и рассматривая квадратики розового кафеля перед собой. Дверь позади распахивается с таким шумом, что Мэттью ненароком дергается: ему кажется, что он даже слышит звук того, как от удара ручки двери трескается на стене плитка, и сыплется на пол. Кажется, при этом звучит что-то очень похожее на «Red-assed motherfuckers». Мэттью даже не надо поворачиваться, чтобы посмотреть, кто это — все и так понятно. — Вот ты где!— на повышенной тональности голоса восклицает Альфред. Мэттью оглядывается через плечо на Америку, шестым чувством чуя направленное на него недовольство; тот указательным пальцем поднимает выше по переносице очки, лицо его не выдает никаких видимых признаков клокочущего гнева — лишь только в глазах наглядно отражаются отголоски этого чувства. — Ты специально оставил перепалку с Россией, чтобы начать ее со мной?— Мэттью решает начать первым, пытаясь разглядеть сбоку на стене через зеркало отражение Альфреда. — Я не устраиваю перепалок, я лишь пытаюсь разумными доводами донести до остальных их неправоту и неразумность поведения,— Мэттью, не перемещая взора, пытается безуспешно поймать зрительный контакт, но Альфред продолжает рассматривать его спину. И если приглядеться, то можно заметить, как движется за стеклами очков зрачок в обрамлении голубой радужки, и понять, что он рассматривает длинные волосы, касающиеся плеч кудрявыми завитками. Да, Альфред предпочитает стричь свои волосы сравнительно коротко, говоря, что длинные ему бы мешали, но вот Мэттью запрещает трогать его собственные на правах авторитетности старшего брата. Возможно, самому Канаде пряди мешают порой тоже, но Америке нравится дергать за них, сидя на диване, когда он хочет привлечь внимание, или просто наматывать в задумчивости на палец, когда он продумывает очередные действия на политическом поприще, пока Мэттью лежит рядом, прислонившись щекой к его коленям. — И что же ты хочешь донести до меня?— Канада поводит плечом, чтобы завести за него назойливо щекочущую щеку прядь.— Мое поведение тебя задело? В следующий раз не буду влезать в твои разборки. Альфред хмыкает и качает головой, мимолетно прикрыв глаза и опустив голову; Мэттью продолжает свое наблюдение, посему от него не может скрыться то, как родственник сует руки в карманы и начинает двигаться к нему. — Мне наоборот хочется, чтобы ты в них влезал, стоял рядом со мной, вторил мне, понимаешь?— Альфред как-то слишком гротескно для него надувает в притворной обидчивости губы, подцепляя повисшую меж лопаток брата кудряшку,— как бы мощно это смотрелось… Но вместо этого ты, мой кровный брат, сидишь с тем, кто ненавидит меня, принимаешь подарки из тех рук, что замахивались на меня. Мэттью чувствует, как натягивается кожа на затылке — Альфред довольно ощутимо тянет прядь на себя, но, тем не менее, не переступает черты, давая эмоциям волю; сильной боли Канада не чувствует — видимо, Америка выпустил весь пар на заседании. Но он видит небесно голубые глаза, теперь направленные прямо на него через зеркальное отражение; как они похожи: не будь этих отросших волос и более мягкого взора, можно было бы подумать, что в глазах двоится. — Значит, ты все же в состоянии замечать меня хоть иногда,— бормочет Мэттью, отгоняя от себя прочие мысли. В это же время он понимает, в каком виде все это время ведет разговор с Америкой; Канада застегивается, взглядом обжигая брата за нарушение личной дистанции в столь неподобающий момент. Тот только усмехается, вздернув подбородок, но отходит на несколько шагов назад, позволяя Мэттью проследовать к раковине. — От меня мало что может скрыться в этом мире, который я контролирую. Что говорить об одном зале, где все как на ладони. — Альфред, я не твой штат, я самостоятельное и независимое государство, я сам волен строить политические отношения с теми, кем хочу, без интервенции со стороны третьих лиц. Времена меняются, моим людям нравится ездить на Кубу, Карлос очень добр ко мне… Журчание воды, ускользающей в слив раковины, звучит гораздо дольше по времени, чем надо для мытья рук, но и ее монотонность прекращается; дыхание Мэттью сбивается, когда ладони Альфреда с громким шлепком ударяются о кафель по обе стороны от зеркала и него самого. — Мэтти, не зли меня,— голос его снова приобретает глубокие шипящие интонации, ключицы Альфреда давят на плечи, заставляя чуть наклониться.— Уж кто-кто, а вот ты должен тщательно выбирать свои контакты, пусть и проходят года, но расстановка сил так и не поменялась: я не могу позволить, чтобы мой брат на глазах у всего мира в насмешку мне раболепил перед коммунистом, пока я сам кровь из носа пытаюсь искоренить эту противоестественную мировому устройству заразу! Между прочим, я на тебя руку никогда не поднимал… В памяти Мэттью снова, как наяву, возникает та давняя и не слишком приятная сцена, после которой он обрабатывал синяки, нанесенные тяжелой рукой Кубы, и выслушивал от брата еще более неприятные слова. Они договорились больше не ворошить этот момент прошлого, но Америка не был бы Америкой, не отказывайся он от своего обещания снова и снова. Мэттью с силой отталкивает руки брата и отступает от него — теперь его глаза горят так же, как и глаза Альфреда... и сам Альфред не может не признать, что ему нравится видеть такое отражение. — Тебя не любят, не хочу идти по твоим стопам, у меня свой суверенный путь, те времена уже в прошлом. Карлос никогда бы не сделал этого, не будь у меня брата с соответствующей репутацией!— с мокрых рук стекают капли, вода из крана все еще журчит, нисколько не заглушая полной негодования речи. Альфред смотрит на него внимательно, молчаливо и изучающе; у Мэттью возникает ощущение, что все его слова вылетели только что в воздух и там рассеялись, так и не возымев должного эффекта. Америка склоняет голову к плечу, выжидая несколько секунд тишины, что должна вразумить брата в разы сильнее, чем все сказанные ранее фразы подействовать на него самого. — Тебя послушать, так словно дай тебе шанс, и ты бы отказался от меня, так ведь?— Альфред делает шаг вперед, другой, постепенно нарушая личное пространство.— Правильно, будь ты связан родственными узами с какой-нибудь отсталой страной третьего мира, так бы и проблем не было, да? Ведь никто не любит сильных, никто не любит тех, у кого есть потенциал управлять ими. Ты ведешь себя жалко, вот всякие развивающиеся страны, как Куба, к тебе и лезут, почувствовав общую жилку. Глядишь, скоро и Брагинский тобой проникнется — он, как я понял, любит собирать вокруг себя черти что. Так что вперед, все твои суверенные действия ведут тебя правильным курсом. Мэттью прекрасно понимает, что Альфред преувеличивает и приукрашивает, намеренно пытаясь задеть, и что не до конца выплеснутая на заседании злость теперь имеет выход здесь. И Мэттью также еще понимает, что не хочет принимать участие в этой игре. — Не неси ахинеи! Если Иван как-то ущемил твое чувствительное самолюбие, то не пытайся его залечить за счет меня,— Мэттью это надоело; чтобы не терять времени, он впервые вытирает мокрые руки о брюки и оттесняет Америку в сторону.— Я буду продолжать общение с теми, с кем посчитаю нужным, независимо от твоего отношения к ним,— он поворачивается к Альфреду, глядя прямо ему в глаза и ядовито добавляя:— и если Карлос тоже будет предпринимать дальнейшие попытки к совместному сотрудничеству и сближению, ты не будешь в праве ему препятствовать. Мэттью прекрасно знает себя: еще несколько фраз, и они опять могут поссориться, еще хоть упрек от Альфреда, и он может сорваться так, что даже брат отступится от своих слов. Но он не хочет конфликтов, только опять не с ним. Поэтому решает уйти: он даже не поинтересуется, закончился ли саммит, когда Америка отправится к себе домой, он просто решает покинуть Францию сегодня. А отсюда прямиком направиться в аэропорт, как можно скорее и ближе оказаться к пушистым елям и соснам, сесть на берегу озера и из-под тени широких крон наблюдать за игрой света в стекающих по темной коре янтарных каплях смолы. А потом, может, он полетит к Кубе. Впрочем, желание сильно, но вот навязываться не хочется, но ведь они оба идут верным курсом, правда? Мэттью успевает совершить всего единственный шаг по направлению к выходу до того, как Альфред перехватывает его за локоть и возвращает на место. Получается слишком грубо и резко: Канада сипло выдыхает сквозь сжатые зубы, когда его спина ударяется о покрытую кафелем стену, нити в рукаве пиджака почти готовы затрещать и разорваться, а капилляры под кожей лопнуть. Он ничего не успевает предпринять в ответ — ни жеста, ни фразы; он только видит перед собой искрящиеся бешенством глаза, и этого достаточно, чтобы проглотить все слова. — Мэтт, я с тобой не шучу: держись от этой красной швали на расстоянии по собственной воле, иначе я вмешаюсь в это по-настоящему,— Альфред зол, действительно зол, последние остатки терпения и выдержки рвутся клочьями.— И даже не думай меня провоцировать ни словами, ни, упаси Боже, действиями. Альфред очень близко, он вжимает брата в стену уже не рукой, а всем телом; Мэттью ощущает волны негодования, которые передаются ему самому колющей нервозностью и трансформируются в другое чувство, от которого возразить не получается сразу. Дыхание Америки сиплое, тяжелое, почти свистящее; все десять пальцев тисками из мышц и костей сжимают плечи Канады, яростный взгляд из-под насупленных сдвинутых вместе светлых бровей не сулит ничего хорошего. Мэттью снова тихо восхищается им: он представляет себе собственное отражение, ведь это так просто — как они похожи, словно смотришься в зеркало, нужно лишь чуть-чуть фантазии. Эмоции в животе скручиваются клубком, от которого перехватывает дыхание; Мэттью лишь размыкает губы, но сказать слова, о которых стало кричать тело, и способные повернуть их текущее общение в совершенно иное русло, не получается. Вместо этого он чуть поднимает в манере Альфреда подбородок, смотрит в синие глаза с вызовом; руками вцепляется в локти брата, сжимая и требовательно прося отпустить. — Что? Развернешь второй сценарий Карибского кризиса или развяжешь третью мировую? Признай, что даже для тебя это непозволительно, так что, будь добр, отойди,— его голос ни капли не дрожит, напротив — размерен и спокоен. — Они другие, понимаешь? У каждого из нас своя правда и видение мира, так сложилось веками, когда же ты это поймешь? Когда обожжешься?— Америка лишь немного понижает громкость собственного голоса, видимо, поставив цель убедить Меттью в собственной неправоте, но его запал не убавился ни на миллиграмм; но вот руки все же сжимаются сильнее, отчего Канада болезненно шипит. Пострадавшая несколькими минутами ранее дверь снова отворяется: лакированные туфли Франциска осторожно касаются пола так, чтобы не задеть кафельные осколки; он с неподдельным удивлением рассматривает помятый металл ручки. Оценив повреждения, он, наконец, переводит взгляд на находящиеся в помещении страны — светлые брови приподнимаются с большим удивлением. — Что такое у вас тут происходит?— он чуть хмурится, когда рассматривает развернувшуюся перед его взором вполне однозначную картину. — Ничего, что может тебя заинтересовать,— ровно отвечает Америка,— мы разговариваем, не все дела хочется обсуждать при других. «В туалете? Замечательно, Альфред». — Pas de problèmes?— Франциск обращается отдельно к Мэттью, словно нарочно игнорируя третью страну. [2] — Tout va très bien,— непринужденно отвечает тот, расправляя уже освободившиеся от хватки плечи.— Nous avons parlé, ne t'en fais pas. [3] — Bien,— тепло улыбается Бонфуа, все еще кидая острые взгляды на Америку, явно подозревая, что Канада недоговаривает из-за него. [4] Мэттью убирает за уши волосы и, не желая пересекаться с членами семьи взглядами, быстрой походкой направляется прочь из помещения. Альфред не следует за ним, Мэттью уверен в этом, — только не на глазах у Франции — он никогда не выдаст себя; Мэттью широко шагает по длинным коридорам, выискивая Кумаджиро: надо найти и забрать этого непутевого кермодского медведя и вернуться в аэропорт, откуда они отправятся домой, да как можно быстрее. Ситуация в зале заседаний испортила его день, но Альфред поставил жирную точку в конце его терпения на сегодня. — Кумаджиро!— зовет Мэттью.— Да куда же ты уйти успел?.. Кумаджиро, мы едем домой! — Эй, что ты там орешь, Канада? Он резко останавливается на звук знакомого голоса, пытаясь выявить его источник, — совсем близко — он заходит за ближайший поворот, где видит своего медведя в компании Карлоса — кубинец сидит на корточках перед ручным кермодом; безразличное все время к его призывам животное берет с рук Карлоса какое-то лакомство и самозабвенно начинает жевать его. — Я искал… Кумаджиро? Что ты ешь?— Мэттью прищуривается, сдвигая очки выше по переносице. — Это тостонес,— Куба, не вставая с корточек, протягивает Кумаджиро еще один кусок, который он с радостью берет. Канада подходит ближе: — Тостонес? — Жареный банан,— широко улыбается Мачадо, сам прикусывая лакомством.— Очень вкусная вещь. — А он как тут оказался? Я его по всему зданию ищу,— с укором в сторону нерадивого питомца произносит Мэттью. — Саммит закончился буквально через несколько минут после твоего ухода — твой полудурок-братец развел полную демагогию, Франциску все надоело — на этом встреча и завершилась. Как всегда: шуму много, толку с таких встреч мало, а смысла никакого. Я мог вообще не приезжать, но у меня свои дела тут,— улыбается Карлос, хрустя круглешком жареного банана. — Ты видел, как я ушел?— Канада понимает, что со стороны вопрос звучит глупо, но здесь и сейчас это действительно важно для того, кого так мало кто и редко замечает. — Ну да, я много чего вижу. Хотя, стоит признать, что вот с тобой мы видимся редко,— Куба комкает в кулаке пустую салфетку и смотрит на Канаду:— Что, я тебе разве никогда не рассказывал про тостонес? Мэттью отрицательно качает головой, беря Кумаджиро на руки. — Ты много чем меня угощал: помню пирог с гуавой, тушеную курицу и черные бобы… Это очень вкусно, но особо я люблю мороженое… сегодняшнее было очень вкусное,— Канада теперь опять может надежно прятать смущенную улыбку за шерстью на макушке Кумаджиро. — А знаешь, жареные бананы у меня подают в роме и сахаре,— подмигивает Карлос, поднимаясь на ноги и разминая затекшие от длительного склонения над медведем мышцы,— это еще вкуснее, чем… А, черт! Мы все съели, тебе ничего не осталось. Слушай, ты когда улетаешь? Действительно сегодня, так быстро? Да, сегодня. Но Мэттью молчит, разглядывая широко улыбающегося кубинца — ведь это шанс доказать Альфреду все, и даже больше. Что доказать, Мэттью уже не думает. — Не решил еще, по правде. — Замечательно!— искренне радуется Мачадо, едва не всплескивая руками.— Тогда приходи вечером ко мне, я все приготовлю, и ты попробуешь, хочешь? Я все равно не могу есть ту дрянь, что предлагает Бонфуа. — Разумеется,— соглашается Канада, Кумаджиро на руках поднимает голову, пытаясь взглянуть на лицо хозяина, но Мэттью сжимает его сильнее, не давая двигаться. — В таком случае, буду ждать,— подмигивает Куба, он делает шаг вперед и протягивает руку, чтобы потрепать Мэттью по мягким волосам.— Ладно, я пойду, чтобы разделаться с делами до вечера и быть свободным к моменту встречи, amigo. Канада кивает; рука на макушке тяжелая и теплая, но ощущения очень приятные. Карлос салютует ему на прощание и уходит. — Америка будет недоволен,— бурчит Кумаджиро, в кои-то веки уставившись на хозяина,— будет зол. — Я не обязан отчитываться перед дотошной мамочкой Альфредом,— отвечает Мэттью,— это его проблемы, что он хочет контролировать всех и вся, в том числе и меня. — Ты сам знаешь, чем будет вызвано его недовольство. Ты знаешь, почему он будет зол,— не унимается кермодский медведь. — Да, я понимаю. Но не могу все время плясать под его дудку, кем бы мы друг другу ни были. Если бы он делал все верно, то мысли, что я совершаю что-то неприемлемое, точно бы не посещали его дурную голову... Ладно, Кумаджиро, планы поменялись — мы едем в гостиницу. — Gros bêta… [5] — Сейчас пешком поплетешься по слякоти, я тебя купать не буду. Питомец послушно замолкает, а Мэттью думает, что, возможно, этот медведь в чем-то прав.

***

— Ты ведь все равно поплетешься за мной, несмотря на все уговоры, да?— Мэттью туго завязывает волосы в короткий хвост на затылке, пока Кумаджиро крутится под ногами. Медведь издает непонятный звук, который можно принять за ответ с большим трудом, а Канада воспринимает все это по-своему. — Хотя, знаешь, Альфред все пытается меня убедить, что ты не говоришь, а все твои реплики — лишь моя фантазия, так что ты все равно не расскажешь ему ничего,— Мэттью убирает за уши так и норовящие оттуда выпасть прядки. Он не боится брата, но и конфликтов по своей натуре старается избегать — Альфреду почти никогда, лишь за редким исключением счастливого везения, не получается что-либо доказать или в чем-то убедить, посему практически каждая не присеченная на корню сомнительная ситуация имеет под собой риск перерасти в ссору. Визит к Карлосу не является исключением, как ни крути, да и сам Америка уже недовольно сопит при единственном упоминании врага времен холодной войны, однако лишь только Меттью знает то, что никто и никогда не должен узнать. И его брат в первую очередь. — Я оставлю тебе миски с едой и водой, тут посидишь,— Канада открывает шкаф, начинает передвигать по планке вешалки, пытаясь найти подходящую одежду. Кумаджиро сопит, недовольно глядя на хозяина; Мэттью достает футболку с изображением американского флага, прокручивает ее из одной стороны в другую. Он вспоминает, как вчера случайно нашел ее среди прочих вещей и сразу понял, что это проделки Альфреда, который воспользовался подвернувшейся возможностью и сунул к нему в чемодан свою футболку. Мэттью разглаживает смятые красно-белые полосы, расправляет складки на звездах, обводя их ровные контуры; что ни говори, а Америке нравится, когда брат надевает что-либо с его символикой, однако Канада не собирается идти у него на поводу. Только не сегодня. — И когда ты успел мне все это накидать в чемодан?— на выдохе бормочет Мэттью, двигая вешалки с толстовками, на которых мелькают то белоголовый орлан, то внезапно очертания купола вашингтонского Капитолия, то вглядывающийся вдаль металлический лик статуи свободы. Со вздохом он берет все эти вещи и ворохом отправляет их на диван; во внезапно ставшем слишком просторным и несколько пустующем шкафу обнаруживается его собственная одежда, которая успокаивает взор. Мэттью выискивает простую белую рубашку, накидывает ее на плечи, продевает руки в рукава, ощущая, как дорогая шелковая ткань скользит по кистям, предплечьям, невесомо щекочет чувствительные изгибы локтя. Перед зеркалом в мягком вечернем свете он застегивает одну за другой пуговицы, следя за движениями собственных пальцев и тем, как грудь исчезает за ними. Поправляет и без того идеально стоящий воротник, который сразу скрывается за упавшими на него волосами, стоило только убрать руки – пальцы аккуратно заворачивают одну манжету, затем другую, оголяя кисти и предплечья. Брюки аккуратно выглажены, стрелка к стрелке; Мэттью продевает сквозь шлевки черный ремень, опоясывая его вокруг бедер, намеренно проводя подушечками по его поверхности особенно медленно и с легким нажимом, ощущая контраст мягкой кожи и пронизывающих его аккуратными ровными стежками плотных нитей. Аромат одеколона ненавязчивым запахом цепляется за одежду и пристает к коже; Мэттью смотрит на себя в зеркало, и в этот миг в голове повторяются слова Кумаджиро, его губы едва не дергает подобие улыбки. — Знаю я,— отвечает Мэттью давно ушедшему восвояси Кумаджиро на реплику, что питомец выдал на французском после совещания, словно медведь еще может его слышать.— Поэтому и не жди меня скоро. Он поднимает со спинки кресла аккуратно повешенный пиджак и набрасывает его на плечи, берет с тумбы очки, надевает их на переносицу. Кинув прощальный взгляд на свой просторный номер, Канада закрывает за собой дверь; за характерным щелчком ригеля Мэттью позволяет себе отпустить фантазию в свободный полет. _________________ Продолжение есть на дайри, ссылка прикреплена в шапке фика