Узы

Потолок незамысловатый, простой и белый, его безупречно гладкая оштукатуренная поверхность полностью лишена вычурного декора и погружена в полутьму. Тусклый янтарно-медовый свет, пробивающийся сквозь ткань абажура единственного горящего ночника, отражается мутными бликами на стенах и потолке. Он попадает и на пол, ложась прозрачным желтым покрывалом на брошенный возле кресла бесформенной кучей пиджак, на диван и на лежащего на нем Мэттью, особенно вырисовывает и подчеркивает мятые складки на некогда безупречной рубашке и пустые петли у ворота с торчащими из них нитками вместо пуговиц. Волосы растрепались по подушке, обтянутой шелковой наволочкой; Канада щурится без очков, пытаясь уже сколько минут что-то рассмотреть на потолке. Он жмурится, когда пытается приподняться, чувствует саднящую боль между лопаток и тянущую у локтей; вместе со слюной, кажется, по глотке спускается противный привкус крови, берущий свое начало из рассеченной верхней губы. Мэттью неимоверно бережно касается кончиками пальцев рта и со слабым удовлетворением отмечает, что кровь уже подсохла — на подушечках остались лишь крошечные частички бордовой корки. Он замечает краем взгляда движение у входа в спальную комнату, тянется за очками, хотя прекрасно знает, кто это: Кумаджиро смотрит на него круглыми черными глазками, словно размышляя своим медвежьим умишком, что бы сказать хозяину. — Дурак Канада,— наконец, словно все обдумав, бормочет кермонд.— Глупый-глупый Мэттью получил свое. — Кыш отсюда,— хрипло шикает на него хозяин, решив сесть. Кумаджиро сопит, но все же уходит в смежную со спальней гостиную, где ему оставлена еда; в голове у Канады проносится мысль, что, возможно, питомец уже успел очистить все содержимое мисок в его отсутствие, но заниматься сейчас разделыванием рыбы Мэттью совсем не хочет. Он садится на диване, снимает через голову мятую рубашку, лишенную половины пуговиц и пригодного для цивилизованного общества внешнего вида, кидает ее в дальний угол, словно она соткана из саднящей кожу крапивы или отвратительно пахнет. Утром же он отправит ее в мусорный бак, определенно, и плевать на стоимость парижской ткани и того, что это подарок от дорогого papà. Канада растирает руками обнаженные плечи, покрывшиеся россыпью мелких мурашек, откидывается на мягкую спинку дивана, невольно предаваясь не самым приятным воспоминаниям сегодняшнего вечера. Визит не задался с самого начала. Мэттью вновь погружается в ту неуютную атмосферу, поглотившую его с головой и заставившую увидеть, что все его планы и надежды рассыпаются хрупким карточным домиком перед глазами, вернее, взором Карлоса — Канада вмиг понял, что тот видел перед собой вовсе не его. — Америка, гребаный пиндос,— почти прорычал при его виде Куба.— Начерта приперся? Он был похож на готового к прыжку барса, который при любом неосторожном движении «жертвы» готов сорваться с места и растерзать ее. Мэттью нахмурился; немного приподнятые уголки губ мгновенно опустились. Они уже проходили через это – Карлос снова видел в нем так похожего на Канаду брата, и это не очень хорошо, если не сказать, что совсем плохо. Наверное, зря он убрал длинные волосы и оделся не в своем стиле… — Я не…— начал Мэттью, но не успел договорить и вовремя отступить, поняв неладное: Карлос схватил его за грудки и грубым рывком затащил внутрь, встряхнул, отчего послышался тихий звук, похожий на треск ткани. Куба приложил Канаду к стене, выбивая последний воздух из легких и болезненно надавливая своей массой, препятствуя всяческому движению. — Ты еще долго будешь меня доставать?!— проревел разъяренным медведем Куба, встряхнув руками еще раз, заставляя Мэттью почувствовать себя податливой тряпичной куклой.— Что тебе от меня надо?! — Карлос, успокойся, это же я, Канада! Ты меня пригласил… — Хитрожопый завравшийся сукин сын,— недобрым оскалом заулыбался Куба,— на какие подлости ты только ни пойдешь ради достижений своих мелочных и эгоистичных целей. Ну, ничего, я отучу тебя от дурных манер, ты у меня надолго запомнишь, как стоит себя вести, malparido… Мэттью схватил ртом воздух, чтобы предпринять новую попытку сказать что-то в свое оправдание, но сильный удар в живот выбил из него все подготовленные за время, что Куба говорил, аргументы. Сильные руки отпустили его, и Мэттью упал на колени, обхватив себя руками, чтобы рефлекторно унять крутящую тело боль; Карлос ухмыльнулся и нанес не менее сильный и болезненный удар между лопаток, от чего Канада завалился на бок и окончательно понял, что «шутки» кончились, и ему надо дать серьезный отпор, иначе из-под тяжелой кубинской руки он не уйдет целым. Карлос схватил его за загривок, и Мэттью взвизгнул, как щенок, взор ослеплен яркой вспышкой, впоследствие померкший чернотой, когда рука Карлоса, стиснув волосы в кулаке с опаляющей болью силой, приложила его об пол. С онемением, сквозь которое пробивалась режущей пульсацией боль, во рту возник неприятный, но такой знакомый привкус крови — она потекла с губы по языку, обволакивала десна, зубы и срывалась с подбородка. Мэттью завел руку назад к затылку и, найдя под ней запястье Карлоса, со всей силы вцепился в него, пытаясь согнуть и разжать кулак; едва мускулы стали поддаваться силе, Куба снова смачно выругался и второй рукой схватил канадца за горло и сжал, лишая способности сопротивляться. Спазм вызвал непреодолимое желание изойтись в кашле, но пальцы перекрыли все движение кислорода; Карлос с рыком поднял Канаду с пола, так и не разжимая хватки, припечатал к стене. Лишившись давления тяжелого тела, Мэттью оторвал руки от душащих рук Кубы в безуспешных попытках разжать их; локоть ударил в небритую челюсть, кулак другой руки уверенно полетел под ребра, но был отбит в самый последний момент — Карлоса трудно было застать врасплох. Куба ослабил хватку на горле, чтобы перехватить запястья, тогда Канада пустил в ход ноги, ударив перед собой — меньше чем через секунду сам Мэттью отлетел в сторону от удара. — Ах ты сука капиталистическая…— Куба, ни сколько не смущаясь, сплюнул розовую слюну на ковер.— Раз ведешь себя как сука, то я и буду обращаться с тобой соответствующе. Канада без очков различал все в полутемной вечерней комнате плохо, он не видел, с каким выражением лица на него шел Карлос, однако интонации в голосе ничего хорошего не предвещали. Мэттью стал отползать назад, давая себе время на раздумья над последующими действиями, не отводя взора от Кубы. Лопатки уперлись в кресло; Канада стал подниматься на ноги, отступая назад, под ноги что-то попалось, и он понял, что равновесие удержать не получится.Мэттью схватился за попавшуюся под руку задернутую портьеру, которая упала на пол с характерным звоном колец. Комнату залило светом улицы, фонарей, неоновых вывесок и огней рекламы, разгоняя остатки темноты. Карлос прекратил свое наступление, разглядывая покрытое светом и кровью лицо, растрепавшиеся и выбившиеся из-под резинки волосы, словно Канада возник перед ним из ниоткуда чудесным и совершенно необъяснимым образом – у него в голове что-то будто щелкнуло. — Мэттью?..— неуверенно спросил Куба. Канада молчал, сжимая в руке ткань портьер, не шевелясь, словно Карлос все еще мог вернуться в состояние неконтролируемого бешенства по отношению к его брату. Канада осторожно поднялся с пола, стараясь не обращать внимания на тягучую и глубокую боль от ударов в теле и капающую с подбородка кровь, и при этом не разрывать зрительного контакта с Кубой. — Спасибо за радушный прием… Я думал, мы уже прошли эту стадию,— голос все же дрогнул из-за боли в связках. — Вы так похожи, и ты… — Это я уже слышал, хватит повторяться. Нам обоим,— Мэттью не хотел показывать, как его испугало внезапное избиение, хотя сам испуг пришел к нему только сейчас вместе с воспоминаниями о налитых алой яростью глаз, которые еще утром смотрели на него лучезарно и ободряюще. И пугающе было именно это в своем контрасте. Куба стоял на месте, а Канада, не желая подражать ему, быстрой походкой покинул комнату. Мэттью раскрывает глаза, снова утыкаясь взглядом в освещенный ночником участок пола спальни своего сьюта*. Глаза постепенно привыкают к контрасту темноты и света и различают рядом валяющиеся разноцветной пестрой горой вещи Альфреда, которые он накануне вытащил из шкафа, а потом сбросил на пол с дивана. Странное чувство расползается по телу, берущее свое начало в груди и щемяще сжимающее ее; Канада долго сидит неподвижно, прежде чем потянуться за красной толстовкой, лежащей на самом верху цветастой кучи. Мэттью не рассматривает рисунок, хотя ему кажется, что там какой-то супергерой, так горячо любимый его братом. Толстовка мягкая, в объятиях простого худи телу комфортнее и приятнее, чем в изысканном шелке костюмов; Канада натягивает капюшон почти до носа, чувствует запах, от которого сознание уносится прочь из гостиничных апартаментов прямиком на безграничные степи Аризоны, цветочные поля Вашингтона, сосновые леса Пенсильвании, к промозглым ветрам, гуляющим по тундре Аляски, и одновременно на золотое солнечное побережье Гавайев. Мэттью обнимает себя руками, концентрируясь на ощущениях гладкой шелковистости под пальцами и мягкости тонкого начеса, скользящего по телу, сипло выдыхает сквозь полуприкрытые губы, утыкаясь носом в ткань на плече и с жадностью вдыхая такой близкий и родной запах. Его руки давят сильнее, сжимая ткань, налегая на напряженные мышцы под кожей, он вспоминает утро и хватку Альфреда, его взор, глубокий от негодования голос, его высокую широкоплечую фигуру, возвышающуюся среди прочих присутствующих на саммите, горделивой осанкой символизируя всю силу и ореол нерушимости страны своего воплощения… Громкий стук в дверь заставляет Канаду выпасть из фантазий – на часах первый час ночи, гостей он не ждет. Кумаджиро осторожно высовывает голову из кухни, глядя то в сторону прихожей, то на хозяина, который сидит не в меньшей растерянности. Мэттью дожидается еще нескольких ударов, прежде чем нехотя поднимается и идет навстречу незваному ночному гостю. Кермонд бежит следом, царапая когтями по паркету, хватает Канаду за штанину и тянет на себя — стоит взглянуть в ближайшее зеркало, чтобы напомнить себе о своей непрезентабельности. Мэттью без удовольствия рассматривает свое лицо и понимает, что не может открыть дверь, пока хотя бы не умоется. Он прикладывает указательный палец к губам, призывая Кумаджиро к тишине, чтобы ненароком не выдать гостю своего присутствия – пусть думают, что они уже спят. — Эй, Мэтт!— раздается звенящий от бодрости голос — чрезмерную энергию, бьющую в интонациях ключом, не заглушает и плотно закрытая дверь.— Хватит там копошиться, открывай, я тебя все равно слышу! Кермонд следит за меняющимся прямо на глазах выражением лица Канады, успевшего за секунды выразить целый спектр эмоций, отпускает его штанину, оставляя тем самым Мэттью выбор дальнейших действий: если Америка его уже услышал, то игнорировать его было невозможно. — Мэ-э-э-эт!— снова громко зовет Альфред; удары в дверь при этом становятся сильнее и настойчивее. — Всех перебудит,— бурчит Кумаджиро, продвигаясь обратно в направлении кухни, выражая словами очевидные даже для медведя мысли, что лучше открыть. Канада тоскливо провожает его взглядом под непрерывный град ударов в дверь; теперь он оставлен наедине со своим выбором, но делать нечего, уж слишком знакома ему натура Альфреда – лучше его впустить, иначе тот начнет продумывать альтернативные варианты проникновения в апартаменты. Тихо выругавшись себе под нос от накатившей безысходности, Мэттью проворачивает замок и отворачивается до того, как дверь откроется. — Ты там чего, спал, что ли? Я тебе все звоню, звоню, ты вообще свой мобильник заряжаешь? Я еды принес, есть будешь?— Канада не собирается оглядываться, но слышит характерный шорох бумажных пакетов и быструю речь брата. — Опять Макдоналдс?— непринужденно спрашивает Мэттью, уверенно шагая в ванную комнату. — Ты вправе отказаться от своей порции – мне больше достанется. Да и тут не продаются твои любимые бургеры с лобстером. Франция, что поделать, хоть не с лягушками… Оу, ладно,— Альфред громко смеется, поняв свою оплошность, но нисколько за нее не раскаиваясь. Канада в ответ лишь качает головой, закрывая за собой дверь ванной комнаты – пусть Америка снова будет дуться на него подобно ребенку за не особо гостеприимный прием, но он не хочет поворачиваться в его сторону лицом и рад, что успел надеть толстовку, оттого и не мелькает пока красными следами на коже, еще не переросшими в синяки. Мэттью открывает кран, выкручивая вентиль почти до упора — мощная струя холодной воды льется в руки, наполняет ладони, пробирая плоть кистей насквозь, и почти сводит кости. От озноба вздрагивают мышцы, кожа отзывается россыпью мурашек, едва лицо погружается в ледяную жидкость, поток быстро утягивает в отверстие слива окрашенную в бледно-розовый оттенок воду. Канада ведет ладони дальше, мокрые пальцы впутываются в золотистые локоны, капли медленно скользят под одеждой вниз, по предплечьям к локтям, дразнят чувствительную кожу груди, текут дальше и ниже, пока не пропадают, впитавшись в ткань. Мэттью критически разглядывает себя через отражение: лицо теперь чистое, слабо румяное от холода на скулах — лишь темная полоса чуть выделяется на нижней губе. Он вытирается махровым полотенцем, стараясь не задеть ссадину, надевает очки, после чего выходит из ванной комнаты. Америка расположился на том самом диване, на котором сидел Мэттью, вокруг него уже раскиданы пакеты, как и ожидалось, из Макдоналдса, но на полу валяются и иные, с эмблемой круглосуточного гипермаркета неподалеку, что обнадеживает. — Ты что, обижен на меня до сих пор?— Альфред открывает банку кока-колы и взгромождает обутые в кеды ноги на журнальный столик; комната горит всеми осветительными приборами, что попались под его руку. — Было бы так, я тебя бы не впустил,— отвечает Канада. — Я бы все равно пробрался сюда, ты же знаешь: хоть через невероятную историю на стойке регистрации, хоть вскрытием замка,— он делает первый глоток, дождавшись оседания пены.— Между прочим, почему мой пиджак валялся на полу? Хочешь, чтобы твой медведь принял его за лежанку или лоток? Альфред указывает жестяной банкой на сложенный на кресле пиджак. Мэттью приподнимает светлую бровь: это ведь его пиджак, с какой стати Америка решил его приватизировать? — Твой? — А чей еще?— тот лезет в пакетик за картошкой.— Значок с каким флагом приколот под лацканом? Посмотри. Альфред делает еще глоток, не сводя взгляда с брата: вот Мэтт едва заметно щурится, сдвигает очки ниже по переносице, рассматривая обсуждаемый элемент гардероба, затем его брови взлетают вверх, когда осознание, наконец, приходит к нему. При взгляде на металлические «звезды и полосы» Канада корит себя за не надетые вовремя при сборах очки: в довесок к так похожему на его брата внешнему виду вишенкой на торте стал американский флаг, приколотый вовсе, как оказалось, не к его пиджаку. Удивительно, как часто путающий их Карлос не проломил ему голову прямо на пороге. — Когда же ты прекратишь совать мне в шкафы свои вещи?— Мэттью кидает пиджак обратно на кресло, вопрос имеет явственный риторический подтекст: он не зол, он не собирается выяснять отношения — спорить с Альфредом равносильно банально борьбе с ветряной мельницей, а уж с Дон Кихотом Канада никак себя не отождествлял. — Но, я погляжу, ты совсем не против носить их,— так, как Альфред почти промурлыкал эти слова, сделало его похожим на самодовольного кота: такой же взгляд, словно тот объелся жирной сметаны.— Так что не понимаю твоего вопроса. К слову, вопрос есть у меня: что у тебя с лицом? Канада прикладывает два пальца к губам и отводит, чтобы посмотреть: на них остались красные мокрые следы, видимо, когда он начал говорить, рана на губе разошлась. — Промахнулся горлышком бутылки кленового сиропа,— с толикой сарказма и раздражения на собственное тело отвечает Мэттью.— Так его хотелось сильно, что тыкнул сильнее обычного. Альфред громко и заливисто смеется, даже слишком нарочито, показывая, что шутка оценена, одновременно вытаскивая из пакета гамбургер и разворачивая его. — У тебя вокруг губы кожа покраснела, если лед не приложишь, то украсишься хорошим синяком,— уже серьезно говорит он спустя несколько секунд.— Хотя в этот раз Мачадо разукрасил тебя скромно, неужели ты сумел навалять ему в ответ? Или твой Че Гевара раздался до такой степени, что это был единственный раз, когда он не промахнулся? Смысл сказанных слов доходит до Мэттью через пелену ухнувшего на него удивления, почти граничащего с шоком, особенно усугубила его восприятие явная издевка в голосе Альфреда: его самодовольная улыбка расползается на лице все шире и шире. — Ты что, следил за мной?— вот теперь первый черт высовывает голову из тихого омута; Альфред не может не заметить этого, он даже отодвигает дальше от себя пакеты и недоеденную еду. — Не обижайся, но у меня много дел, более важных, нежели прятаться за мусорными баками и углами, выслеживая твои действия, которые иногда очень банальны и предсказуемы. А вот мои мальчики из ЦРУ не просто так деньги получают,— Альфред склоняет голову к плечу, многозначительно глядя на брата.— Я даже отчет почитать успел и, скажу тебе откровенно, скучно ты живешь. Внутри происходит взрыв, упругая тетива терпения натягивается до предела, равно как и побелевшая кожа на костяшках сжавшихся кулаков. Англо-французские ругательства так и норовят сорваться с языка и прогреметь на все апартаменты бранью и угрозами. Но волна гнева не получает воли, на место ему приходит какая-то подавляющая безысходность: кричи, бей, угрожай или ставь ультиматумы – с Альфреда все как с гуся вода. — Ненавижу тебя такого,— Мэттью не злится, как обычно — бесполезно, для Америки все бесполезно. Он отворачивается: желания вывести разговор в воспитательное русло не возникает, хочется только выпроводить надоедливого родственника за дверь, отдохнуть, заняться своими делами… Например, навести порядок, а то действительно разномастная одежда разбросана там и тут, не ровен час Кумаджиро напроказничает. — А какого любишь?— Америка поднимается с дивана и подходит совсем близко, тон его голоса несколько игривый, что бьет по нервам Канады сильнее. — Альфред, иди к себе в номер,— устало говорит Мэттью, поднимая с пола груду принадлежащих тому вещей и такой же бесформенной грудой кидая ее в шкаф — утром рассортирует. — С чего бы это? Нет, не хочу,— за его спиной Америка скрещивает руки на груди, гордо вздергивает подбородок, расставляя ноги чуть шире, всем видом показывая свое намерение не отступать и держать до последнего позицию. — Поздно уже, я устал, ты мог догадаться об этом из своего отчета. — Из отчета я понял, что ты можешь быть… скажем так, несколько подавлен, вот я и пришел тебя утешить,— Америка широко и ободряюще улыбается, разводя в стороны руки, открыто выражая призыв обняться, однако Канада отмахивается, даже не взглянув в его сторону. — Ты пришел потому, что хочешь в очередной раз поглумиться доказательством собственной правоты. Ну, вот он я – подавленный и разочарованный, дальше что? Прекрати вести себя как мудак и дай мне отдохнуть. Альфред недовольно выдыхает, понимая, что все планы рушатся под напором дурного настроения Мэтта. И виной этому глубоко, до остроты ненавистный Куба. — Я пришел к тебе, чтобы продолжить начатое после саммита – тогда нас совсем не вовремя прервал Франциск. — Мы закончили на твоих предвзятых отношениях к тем, кто уже более не является коммунистами, а, значит, мы опять сведем все к Кубе. Уж избавь. — Я сам не хочу. Здесь и сейчас никому из них не место. Мэттью что-то бормочет на французском, не то в ответ, не то ругательство, но тихо так, словно слова предназначаются лишь для его собственных ушей. — М-м-м… не расслышал, а я же задал вопрос… Скажи, каким мне сегодня быть?— услышать невозможно, если только не стоять совсем близко, настолько, что всколыхнуть завитки волос на затылке и обдать теплым дыханием чувствительную кожу шеи. В этот раз противиться бесполезно, да и нет смысла, и Канада этого не хочет.