Пуля в висок, голова наискосок

Бесцельно петляя по коридорам, Соколова дошла до допросной, где Рогозина выбивала показания у портретиста, что теперь было несложно. Она тихо зашла внутрь и села рядом с Галиной Николаевной. - О! – воскликнул, вдруг повеселевший Степков: - Хорошо, что ты живая осталась! Я никогда не устану повторять, что твой портрет это лучшая моя работа. Ну, чувствуешь же романтику в названии, а? Капитан растерялась. Было очень странно получать комплименты от человека, который пытался тебя убить. - Так, Анатолий Викторович, - резко оборвала его Рогозина: - Объясните, наконец! Как нашу систему безопасности смогли обойти? - Я же не всегда художником был, - мило улыбался преступник: - Приходилось мне на своём веку и с компьютерами работать. Жучка друган мой прикрепил, он у вас свидетелем недавно по делу проходил. Портрет Танечки просто вместе с обычной почтой в кабинет внесли. Знал, что вы трудными путями пойдёте, а про самые простые даже не вспомните, - портретист ухмыльнулся. Рогозина вздохнула, и правда, самое простое упустили… - А о похищении что расскажите? - О, - радостно потёр руки Анатолий Викторович, будто давно ожидал этого вопроса: - Об этом книгу писать нужно! Друг мой, ну всё тот же свидетель, быстренько для меня дубликатик сварганил… Вот! А перчатки я на дело не взял… Решил всё протру. Но, видите, - преступник похлопал себя по голове: - Память-то с возрастом не к чёрту. Кстати, с вашей Белой я ничего не делал, вы запишите, и кормил исправно! – попытался мужчина хоть немного скосить себе срок. - Всё, понятно, уводите, - облегчённо выдохнула Рогозина. - Погодите, погодите, - упирался задержанный: - Назовите сюжет в новостях «Пуля в висок, голова наискосок». Пожалуйста! Это желание моё последнее! - Мы подумаем. Обещать вам могу только одно. Свидетеля вашего мы найдём, - сухо ответила Галина Николаевна. - Я могу предоставить вам ценную информацию в обмен на сюжет!.. - Что? – Рогозина удивлённо вскинула бровь. - Вообщем, так, - задержанный немного порылся в карманах и извлёк откуда-то из недр куртки мятый, сложенный вчетверо лист. Только не это. На рисунке, вопреки сложившейся традиции, не было портрета, зато было очень много дыма. Чёрные ядовитые пары. Сквозь них можно было рассмотреть чьё-то ничком лежащее тело, но понять, мужчина это или женщина, не представлялось возможным. - Что это? – быстро поинтересовалась Галина Николаевна, заметив рядом с телом полусгоревшую машину с символикой ФЭС. - Да… Знаете сколько взрывчатки для такой красоты понадобилось: - мечтательно вспоминал преступник: - И проводки все эти присоединять, чтобы рвануло, только когда зажигание включат… - Что это, я вас спрашиваю?! – выходила из себя полковник. - Да майор это ваш. Твой, - кивнул он на Юлю: - Представляете, он ведь, когда место преступления в первый раз осматривал, обидел меня. Жаль, я предупредить вас не успел. Мой свидетель-то не знает, что меня повязали и всё, как по расписанию, делает. Техническая часть на нём. А может, секундомер засечём? Успеете, нет? – портретист оглушительно засмеялся. Полковник с нескрываемым ужасом посмотрела на коллегу, и Юля мгновенно сорвалась с места. Наверное, люди не умеют бегать так быстро, но она бежала. Лихорадочно заглядывая во все помещения, спотыкаясь о сотрудников ФЭС. Как и следовало ожидать, девушка не увидела майора ни в лаборатории, ни в кабинете для совещаний, ни в морге (как бы странно это сейчас не звучало). Оставалось открыть последнюю дверь. Выход из службы, и… взрыв. В священной налетающей прохладе лета, он был оглушительно громок и ещё более страшен. Пламя страшно запылало, сжигая чьи-то надежды, мечты, жизни… Тишина. Мёртвая. Не живая. Без пульса. Открыв дверь, что правда было уже совершенно бессмысленным, Юля осела наземь и пустым взглядом уставилась на машину. Её сердце горело прямо у неё на глазах. Хотелось рвать, плакать, метать, но сил уже не оставалось. Осознание, что Костя погиб никак не приходило. И, наверное, не придёт никогда. Сработала сигнализация, которая чудесным образом уцелела. Сработала исправно, громко. Не было сил. Не было теперь вообще ничего. Никого, ничего, никогда. Холодная, не живая жизнь. Тёплая, родная смерть.