into the wails of your windfight

Просто понимаете, когда вы идете по жизни, и никому до вас нет дела так долго, как это было у Эггси, вы, как правило, западаете на первого же человека, проявившего заботу, и неважно кто он. Однажды, когда Эггси был маленький, этим человеком стал Дин, но потом он оказался первоклассным ублюдком, возглавляющим настоящую банду отморозков. После этого колоссального разочарования Эггси зарекся иметь отцовскую фигуру до конца своей жизни. Именно поэтому, когда он вышел из полицейского участка и обнаружил ожидающего на ступеньках Гарри, первым порывом было сказать ему «отъебись». Ему не улыбалось, чтобы его поимели в прямом смысле, когда это происходило на каждом шагу в его несчастной жизни в переносном. Но все равно, спасибочки, что вытащил из тюрьмы. Но Гарри был... другим, если не сказать больше. Гарри дал ему будущее, хотя не обязан был этого делать, вовсе нет. Он дал ему все и даже не хотел трахнуть Эггси взамен – мир не должен был так работать. По крайней мере, не та его часть, через которую ежедневно продирался Эггси. Он не может отрицать, что все было бы намного проще, если бы Гарри вел себя как мудак по отношению к нему или хотя бы просто безразлично. Если бы он не улыбался Эггси так, будто никого больше не было с ними вокруг. Если бы в его глазах при взгляде на Эггси не отражалось то, что было у него в сердце. Господи, да что еще оставалось Эггси, как не втрескаться в него по уши? Он всего лишь человек, в конце концов. Раньше он много думал об этом. В какой именно момент он понял, что влюблен в Гарри? Это точно не произошло после того, как Гарри спас его шкуру не раз и не два, а целых три раза за один день. Но первые ростки появились уже тогда, когда они вместе пили Гиннесс, когда голос Гарри прозвучал на весь его дом, когда он произнес слово «Кингсмен» в примерочной так, будто это было обещание, будто это было спасение. Может быть, все случилось в ту ночь, на гребаных железнодорожных путях, когда Гарри смотрел на него сверху вниз, словно никем прежде так не гордился. Может быть, это произошло, когда Гарри – неподвижный, весь оплетенный трубками, с дышащим за него аппаратом – лежал на больничной койке, в то время как Эггси молил единственного известного ему бога (он думал, что перерос религию): «Пожалуйста, пусть с ним все будет в порядке». Может быть, это произошло тогда, когда он окончательно понял, что медленный, трудоемкий процесс становления агентом Кингсмен заключался не в том, что Гарри прививал ему манеры, пытаясь сделать из него мужчину. А в том, что он помог ему осознать, что Эггси изначально был им. * Эггси просыпается посреди ночи с нехуевой болью в плече и пояснице. Матрас под ним слишком жесткий, слишком незнакомый, но затем он вспоминает: миссия, Сараево, Гарри, вздохнув, он закрывает глаза и пытается снова заснуть. Когда становится ясно, что это не вариант, Эггси откидывает одеяло и идет в ванную, сплевывает в раковину, натягивает рубашку и выходит из спальни. Гарри он находит на балконе, стряхивающим в пустой винный бокал пепел от сигареты, зажатой между двумя пальцами. На перилах стоит початая бутылка портвейна. Эггси уверен, что не видел ее в кладовке, иначе надрался бы в стельку, если бы нашел что-то подобное. – Не возражаешь, если я присоединюсь? – спрашивает он из гостиной. Гарри оборачивается и оценивающе смотрит на него, затем кивает. Эггси встает рядом с ним. В это время года ночи в Сараево холодные, и он дрожит, когда берет бутылку портвейна и делает большой глоток. Он восхитительно крепкий – как раз то, что ему нужно в данный момент. – Где ты это прятал? – спрашивает он, поворачивая бутылку в руках. Гарри еле заметно меняет позу. – Совершил вылазку, когда ты лег спать. – О. – Проблемы со сном? Эггси пожимает плечами. Проблемы были, когда кошмары с выстрелами в церкви заставляли его резко очнуться и хвататься за того, кого не было рядом. Ему до сих пор время от времени снятся эти кошмары. Он приучил себя не просыпаться от них, но в Кентукки он по-прежнему ни ногой, даже если того требует миссия. Мерлин поручает их Рокси или другим агентам Кингсмен. – Это из-за боли? В аптечке есть ибупрофен, если нужно. – Я в порядке, спасибо, — говорит Эггси, не отрывая взгляда от сигареты Гарри. Гарри внимательно смотрит на него несколько секунд, затем без лишних слов предлагает сигарету. С кривой усмешкой Эггси подносит ее к губам и делает длинную затяжку, глубоко вдыхая дым в легкие, никотин проникает в кровь, и на мгновение он чувствует себя таким живым. – Я думал, ты бросил, – говорит Гарри. Эггси кашляет и снова пожимает плечами. – Я думал, ты никогда не начнешь, – парирует он, возвращая сигарету. Гарри забирает ее с улыбкой. – Помогает скоротать время. Я стараюсь не делать из этого привычки. – А у тебя нет проблем со сном? Повернувшись лицом к луне, Гарри выпускает изо рта дым и спокойно вздыхает. – Иногда лучше не бороться с бессонницей, если ты понимаешь, о чем я. Эггси не понимает и не собирается выяснять, поэтому он фыркает, кладет локти на перила и смотрит на город. Он не замечал этого с самого начала миссии, но теперь понимает: Сараево ночью красиво. Как раз о таких городах рассказывал ему отец в те времена, когда Эггси еще верил, что тот был путешествующим портным, а вовсе не кандидатом в секретные агенты. Сараево напоминает Эггси Лондон, но вместе с тем сильно отличается от него: яркие огни города смешиваются с сельской идиллией, вдалеке видны темные очертания горных хребтов, и снег кружит в ночном воздухе. — Ты когда-нибудь хотел мне рассказать? — спрашивает Эггси после долгого молчания, потому что внезапно ему просто необходимо знать. — Что ты жив? Гарри смотрит на него переполненными грустью глазами: — Всегда, Эггси, всегда. — Хорошо, — говорит Эггси, хотя это вовсе не так. — Я следовал приказам. — Да-да, понимаю. — И все же ты расстроен. — Да, но знаешь, это не то, что ты думаешь, — бормочет Эггси, рисуя указательным пальцем круги на мраморных перилах. Пауза, огоньки пляшут в тлеющем кончике сигареты, а затем освещенный лунным светом выдох: — Ты хочешь поговорить об этом? — Ну, типа у меня не было возможности по-настоящему узнать тебя, понимаешь? — торопливо, на одном дыхании говорит Эггси. Он разглядывает луну, словно обращая к ней свое признание. — До того, как тебя… до того, как ты ушел, мы не так много разговаривали, верно же. И ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе. Это кажется неправильным. Он почти угадывает легкое удивление на лице Гарри, на это странно приятно смотреть. — Понимаю, — говорит Гарри. Он кладет сигарету рядом с бутылкой портвейна и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Эггси. — Ну что ж, что именно ты хочешь знать? — До этого всего. До Кингсмен, кем ты был, ну знаешь. — Я вырос в Стаффордшире, — говорит Гарри без дальнейших уговоров, — учился в обычной школе, закончил Оксфорд, потом поступил в Королевский Военно-медицинский корпус. Моя мать умерла, когда я был на втором году обучения. Кингсмен связались со мной прямо перед призывом, как раз тогда я и узнал, что она была агентом. Эггси недоуменно моргает. Гарри врач? Это объясняет то, с какой безошибочной точностью он накладывал швы на его плечо. — О, — произносит он и запинается прежде, чем сказать «мне жаль», готовое инстинктивно сорваться с языка, стоит ему переварить всю остальную информацию. Он лучше других знает, как не угодить в эту ловушку. — Как насчет твоего отца? Гарри улыбается. — Сколько себя помню, всегда была только мама. Неудачный брак, видишь ли. — Да, верно. — Еще что-нибудь? — Какое кодовое имя было у нее в Кингсмен? — Эггси не знает, почему вообще спрашивает, но потом улыбка Гарри становится шире, и Эггси произносит это, толком даже не осознав: — Галахад? — В Кингсмен питают склонность к преемственности, — объясняет Гарри. — Да ты гонишь, — смеется Эггси, так легко он себя не чувствовал уже долгое время. Он думает над тем, чтобы разузнать побольше о военной карьере Гарри, но тут кое-что другое приходит ему на ум. — Так значит, если ты больше не Галахад, кто ты теперь? — Элиан, — отвечает Гарри с холодностью, которой раньше в его голосе не было. — Ты никогда не услышишь это имя в Кингсмен, если я хорошо делаю свою работу. Эту должность упразднили в 1985 году. По официальным источникам ее больше не существует. «Элиан», – думает Эггси. Другое имя, тот же человек. Он может к этому привыкнуть. – Что случилось после того, как в тебя выстрелили? – спрашивает он. – Я умер, – просто отвечает Гарри, будто делая замечание о погоде. — Умирал несколько раз, если уж на то пошло. Я находился в нестабильном состоянии месяцами. И каждый раз никто не верил, что я выживу. – Но ты выжил, – выдыхает Эггси. Гарри кивает. – В конце концов, я пришел в себя. Каким-то чудом, как мне потом сказали. Но к тому времени свидетельство о моей смерти уже подписали, и было бы огромным упущением не использовать эту возможность. Думаю, ты понимаешь. – Так значит, ты был… под-под-прикрытием, это ты имеешь в виду? – медленно произносит Эггси. – Или типа под суперприкрытием? – Как тебе будет угодно, – говорит Гарри, его плечи вздрагивают от добродушного смеха. Эггси ухмыляется, он скучал по этому больше, чем представлял себе — то, как он может заставить Гарри улыбаться, просто чтобы увидеть, как начинает светиться его лицо. Смех Гарри настолько воодушевляет Эггси, что он практически готов рассказать ему о своих чувствах, которые испытывал все это долгое время. На самом деле это настолько сильное ощущение, что причиняет почти физическую боль, и вот уже на глазах наворачиваются слезы, и он смотрит вниз, чтобы Гарри не заметил. Но он все равно замечает, потому что это же Гарри, и от него невозможно ничего утаить. – Эггси? – рука Гарри неожиданно касается его локтя, тепло пальцев чувствуется даже сквозь рубашку. – С тобой все в порядке? – Да, прости. — Он вытирает глаза рукавом и выдавливает из себя самую широкую улыбку, на какую только способен, лишь после этого поворачивается к Гарри лицом. Ему кажется, что он чувствует покалывание в локте от короткого прикосновения Гарри. – Прости, просто я… я не знаю, что на меня нашло. В глазах Гарри нет ничего, кроме глубочайшего, искреннего беспокойства. – Ты уверен? Эггси переминается с ноги на ногу и молча кивает. Боже, да соберись ты уже наконец. – Ну а все-таки, зачем ты здесь? – спрашивает он. Беспокойство во взгляде Гарри не ослабевает, но вопрос, тем не менее, застает его врасплох. – Прошу прощения? – В Сараево, – уточняет Эггси, он рад, что придумал подходящую для выяснения тему. Агенты Кингсмен разбросаны по всему земному шару, не может быть совпадением, что два оперативника каким-то образом получили задание на одной местности. – Ты здесь на миссии или как? – Я… в некотором смысле, да. Можно и так сказать. Эггси испытующе смотрит на Гарри в ожидании, когда тот продолжит. Гарри слишком долго колеблется, затем, признавая свою вину, опускает голову и говорит: – Это секретная информация. Мне жаль. Почему-то Эггси ни на секунду этому не верит. И дело не в специальных тренировках по выявлению лжи, скорее в нем говорит та часть, которую он давным-давно зарыл, та часть, которая настолько истосковалась по Гарри, что может распознать самую мелкую ложь и хочет знать больше. – Так значит, если ты не возвращаешься в штаб, – говорит Эггси, не подпуская в голос подозрения, – куда ты направишься дальше? Еще одна короткая пауза. – Куда-нибудь, – отвечает Гарри, – где я понадоблюсь, полагаю. – Хм… – Эггси вспоминает список своих последних выполненных заданий, который больше похож на цветные кнопки, воткнутые в карту мира. – Куда-нибудь, скажем, в Буэнос-Айрес? – Возможно. – Выражение лица Гарри ничего не выдает и даже не собирается меняться. – Или Хельсинки? У Гарри дергается уголок рта, это длится всего лишь микросекунду, но Эггси наблюдает достаточно внимательно, чтобы не пропустить этот момент. – Не знаю, могу ли я… Эггси, пожалуйста, ты должен понять… – Стамбул? Дарфур? Пиза? Осака? – торопливо перечисляет Эггси. Жар начинает подниматься от его шеи к лицу. – Или, хм… не знаю, дай угадаю, Санкт-Петербург? Даже в тусклом свете лицо Гарри становится очень, очень бледным. От этого его вида сердце Эггси будто увеличивается вдвое по сравнению с нормальным размером. Он нервно глотает и, взяв себя в руки, спрашивает: – Ты что… присматривал за мной? Губы Гарри становятся опасно тонкими, и по одному этому выражению Эггси просто знает. – Все это время? – спрашивает он, умудряясь не измениться в голосе, что само по себе маленькое чудо. Притихший Гарри выглядит совсем поверженным для человека, которого Эггси считал самым сильным из всех, кого он знал. – Не всегда, – говорит он севшим голосом, – только иногда. Когда выпадала возможность. Эггси качает головой, но не может продолжать дальше. У него сжимается горло, и он знает, что сломается окончательно, если попытается хоть что-то сказать. Поэтому он закрывает глаза, пытаясь сдержать слезы, и позволяет Гарри взять себя за плечи. Теплое дыхание касается его челки, губы Гарри останавливаются всего лишь в нескольких дюймах от его лба. – Я слышал о Валентайне, знаешь, – тихо произносит Гарри, снова контролируя ситуацию. – От Мерлина. То, что ты сделал, каждая деталь до последней. Я был очень, очень горд. Только посмотри на себя. – Он касается пальцами щеки Эггси, и тот поднимает взгляд на его мягкую, любящую улыбку. – Как ты прекрасен. Мой Эггси. Эггси шмыгает носом и поджимает губы, держа руки в кулаках, а затем перекатывается на цыпочки, чтобы поцеловать Гарри, он не может этого не сделать. Гарри не отстраняется, ни на дюйм, просто запускает руку в волосы Эггси и целует в ответ, и не останавливается. Он не останавливается. Эггси сдавленно всхлипывает, и о, Гарри обхватывает его руками за спину, предусмотрительно стараясь не задеть раненое плечо. Эггси обнимает Гарри и целует в уголок рта, пытаясь познать самую его суть. Он хочет Гарри. Он хочет его так сильно, что едва может дышать. – Позволь мне, – шепчет Гарри и уже тянется расстегивать рубашку Эггси, а потом они, спотыкаясь при каждом шаге, возвращаются в комнату, в тепло. Гарри опускает голову, чтобы Эггси мог стянуть с него рубашку, а сам избавляет обоих от брюк и скидывает тапочки. Он приспускает рубашку Эггси до плеч и целует его, скользя пальцами вниз по лицу. – Гарри, – шепчет Эггси. Имя соскальзывает с языка так легко, что он больше никогда не хочет произносить что-либо другое. – Эггси, – отвечает Гарри, и вот они уже на диване прижимаются друг к другу обнаженными телами и целуются, снова и снова. Эггси судорожно вздыхает и трется о бедро Гарри, когда тот обхватывает пальцами его член вокруг основания. Его лицо пылает, тело Гарри излучает тепло, и Эггси больше не может думать ни о чем, когда Гарри склоняется над ним и накрывает его губы своими, незамутненное желание пробегает по нему, словно электричество через провод под напряжением. «Пожалуйста», – думает Эггси, не в силах больше терпеть. Его руки, лежащие на затылке Гарри, не перестают дрожать, и он надеется, что Гарри не заметит. Может быть, Гарри замечает, а может, и нет, так или иначе, он глухо стонет и прижимается ртом к горлу Эггси, целуя и посасывая кожу. Эггси вдыхает запах его волос. Гарри пахнет сигаретным дымом и дорогим одеколоном, который Эггси никогда не любил и не использовал сам, но ему на это плевать, потому что сейчас он весь принадлежит Гарри, и это единственное, что имеет значение. – Я скучал по тебе, – бормочет Гарри у самой его кожи, прямо над грудиной. Осторожное прикосновение языка к соску заставляет Эггси вздрогнуть, но он тут же успокаивается, когда изящные пальцы проводят по низу живота. Его сердцебиение становится таким же лихорадочным, как его дыхание, которое Гарри не может не услышать. – Не уходи, – говорит Эггси в потолок, когда Гарри целует его грудь, пупок и опускается, чтобы взять его в рот. Эггси со стоном утопает в диван, толкаясь в гладкое горло Гарри, и последние капли самоконтроля уходят на то, чтобы не удавить его. Гарри прячет зубы и легко, нежно сосет, втягивая щеки и скользя языком по нижней поверхности члена. Эггси зарывается пальцами в его волосы, но не хватает и не тянет, просто держит их там. Он задыхается, силясь не кончить, и наверное, хорошо, что ему не хватает воздуха произнести слова, которые у него вряд получится сказать правильно. Словно если он скажет что-то не то, Гарри снова исчезнет. Эггси скорее позволит концу света случиться дважды, чем рискнет этим. Вместо этого, он проводит руками по спине Гарри – всюду, куда может дотянуться. Каждый дюйм кожи искрит, каждое прикосновение покалывает. У Гарри хорошо сложенные плечи и крепкие мышцы, и есть шрамы на спине, которые Эггси пытается досконально изучить пальцами, будто желает понять их историю. Есть еще многое, чего он не знает и о чем хочет расспросить Гарри, но времени катастрофически не хватает, и мысль, что этот первый раз между ними может стать их последним, заставляет его всхлипывать и вздыхать под каждый тяжелый удар сердца. Ох, бедное его сердце. Эггси думает, что оно вот-вот разобьется вдребезги, но не может знать наверняка – только не в тот момент, когда он целиком и полностью затерян в единственном человеке, ради которого ему стоило бы разбиться, который вовсе не мертв, а очень даже жив и дышит, и здесь рядом с ним. Он надеется, что так будет всегда, до конца их дней. С замершим в горле вскриком он кончает Гарри в рот, и удовольствие вырывается из него мощными, тяжелыми волнами, когда Гарри сглатывает вокруг него раз-другой, очерчивая кончиками пальцев круги на внутренней стороне его бедра в бесконечной ласке. * Он не спит. Они проводят на диване всю ночь, просто держа друг друга в объятиях. Эггси кладет руки на спину Гарри и целует его в плечо. Гарри целует его в ответ и этого достаточно. Эггси хочет касаться его вечно. Хочет выжечь воспоминания о коже Гарри на своих ладонях, чтобы с закрытыми глазами суметь почувствовать его, даже если это не будет реальностью. Когда небо на горизонте наконец начинает светлеть, Эггси все еще не спит, но за все это долгое время он даже не пошевелился. Он не открывает глаза, когда дыхание Гарри на его шее исчезает, и тот медленно поднимается с дивана, его шаги направляются в спальню. Оттуда доносится шелест одежды. Эггси ждет, что Гарри вернется на диван, снова ляжет рядом с ним и останется. Но потом он слышит, как открывается и закрывается входная дверь, и дуновение холодного воздуха по его голой израненной спине говорит ему то, что он уже знает: Гарри ушел. Он засыпает. * Он вылетает в Лондон тем же вечером. У Эггси всегда были сложности с написанием отчетов, но об операции в Сараево он пишет удивительно легко. С миссиями, в которых есть белые пятна, всегда так — легче заполнить пробелы ложной информацией, чем объяснить их. Это случается редко, но иногда Эггси везет, и Мерлин закрывает на все глаза. — Похоже, вы столкнулись с некоторыми неприятностями, — отмечает Мерлин, прочитав его доклад. Эггси не отвечает. Гарри вежливо улыбается ему со стены, внизу портрета на раме из красного дерева выгравирована позолоченная надпись: «Галахад VI, 1988 — 2015. Сила моя подобна силе десятерых, потому что сердце чисто». — Эггси. Среди портретов, висящих в комнате нет женщин, нет и повторяющихся имен. Самую последнюю дату Эггси находит под портретом угрюмого Пеллинора, который умер в 2001 году. Среди них не будет Элиана, поэтому он даже не затрудняет себя поисками. Он ковыряет носком ботинка пушистый ковер и засовывает руки в карманы брюк. — Эггси, — повторяет Мерлин, — простите меня. Эггси пожимает плечами. — За что? Мерлин улыбается и захлопывает папку с отчетом. — Ни за что. Больше они никогда не говорят об этом. * Рокси караулит его в машине у входа в магазин, опускает вниз стекло и жестом приглашает на пассажирское сидение. — Только что вернулся с миссии? — спрашивает она. Эггси садится в машину и захлопывает за собой дверь. — Пфф. — Нормально справился? Эггси делает вид, что воюет с ремнем безопасности. Он действительно не хочет говорить об этом. — Справедливо, — признает Рокси. — Спорю, ты выжат как лимон. Ждешь не дождешься, чтобы выспаться? — Конечно, — бормочет Эггси. — Типа того. Рокси хитро улыбается. — Круто. Мое следующее задание начинается во вторник, и я тут достала Halo 6 из ограниченной партии, а это значит, что у меня есть ровно два дня, чтобы надрать тебе задницу. Не спорь, ничего не говори, ты не сможешь сделать ничего, чтобы это остановить. Понятно? Эггси смотрит в окно на магазин. Витрина осталась именно такой, какой он когда-то впервые ее увидел. Они даже костюмы не поменяли. Ему интересно, сможет ли он уговорить Мерлина что-нибудь сделать с этим. — Эггси? — Рокси дотрагивается до его руки. — Ты в порядке, приятель? А знаете что, нахрен все. Не то чтобы им вообще нужен был этот торговый бизнес. — Ага, — отвечает он и переводит взгляд на дорогу, — погнали. * Он не уверен, что вынуждает его пойти в старый дом Гарри, и почему вообще так долго хранил ключи от него. Тем не менее, Эггси рад, что так и не избавился от них, когда отпирает входную дверь и проскальзывает внутрь. Он вешает зонт в прихожей, вытирает ноги о коврик и стоит там несколько минут, прежде чем чувствует, что готов идти дальше. Дом невероятно чистый с учетом, что никто в нем не живет уже много лет. На поверхностях даже нет пыли, а на кухонном столе стоит ваза со свежими фруктами. Зрелище немного сбивает с толку, если подумать об этом, хотя Эггси припоминает, что каждую неделю приходит домработница, чтобы сделать уборку. На месте Гарри он бы тоже хотел, чтобы к его возвращению в доме был порядок. В кабинете прохладно, тихо и уютно. Эггси садится в кресло Гарри и обнаруживает, что оно до сих пор отрегулировано под его рост. Он за это время не слишком вырос, пять лет на самом деле не так уж большой срок. Некоторое время он крутится в кресле, затем берет со стола сложенную газету и читает первые две страницы, прежде чем снова ее сложить и убрать в сторону. Ему бы сейчас не помешало выпить чая. Эрл Грей или, может быть, Дарджилинг. Да, — думает Эггси, — наверное, он сейчас пойдет и заварит себе чашечку. Это было бы славно. Вместо этого Эггси просматривает заголовки газет, развешанных на стене позади него, заставляя себя запомнить каждый из них, пока за окном не темнеет, и у него не устают глаза. * В следующий раз Мерлин хочет отправить его в Теннесси. — Ты не обязан ехать, — напоминает он Эггси. Будто это все еще больное место, будто ему по-прежнему двадцать четыре, и он не может спасти человека, которого любит. — Борс заканчивает через несколько дней, я могу поручить это ему. Эггси ничего не говорит, а затем протягивает руку за досье для миссии. * Цель достаточно проста: украденный наночип, вживленный в мозг одного из самых опасных убийц, когда-либо сбегавших от израильской службы безопасности. И выеденного яйца не стоит, хотя иногда Эггси любит сложности. Он душит этого чувака ковбойским лассо в сарае и вырезает весь мозг целиком, потому что не может найти этот проклятый чип (лучше перестраховаться). После того как он избавляется от тела, у него остается еще четырнадцать часов в Нэшвилле перед отбытием, поэтому Эггси решает попытать удачу и найти место, где бы провести вечер и напиться. Он выбирает бар в центре города, и это чистой воды совпадение, что в окне торчит радужный флажок. Он спокойно улыбается на все посвистывания в свой адрес, когда заходит внутрь и садится на стул за барной стойкой. — Что будете? — спрашивает бармен, сверху донизу оглядывая темно-синий костюм Эггси. — Дайте мне минутку, — отвечает тот. Эггси осведомлен, что в данный момент как минимум пятеро других парней пялятся на его задницу, что… по-своему приятно. Если он выждет достаточно времени и правильно разыграет карты, возможно, ему даже не придется платить за выпивку. — Здравствуй, — произносит кто-то прямо у него за спиной. Что и требовалось доказать. Эггси не реагирует сразу, делая вид, что больше заинтересован меню под стеклом на стойке бара. Это практически слишком легко. — Хм... — произносит он, дважды проглядев весь ассортимент напитков. — Это место не занято? — Мужчина старше него, около сорока, может быть, пятидесяти лет, смутно знакомый голос с идеальным американским акцентом. Почти неестественно идеальным. Эггси поворачивается и застывает, слегка приоткрыв рот. Его пальцы крепче вцепляются в барную стойку. — Могу я угостить тебя выпивкой, сынок? Эггси облизывает губы и тяжело сглатывает. Сердце бешено колотится в груди. — Да, — выдыхает он. — Да, конечно, вы можете. Гарри улыбается и садится рядом. конец