Заказ

Я уже знал, как ко мне относятся в городе, так что само по себе неожиданное появление омеги, да еще с вилами, вызвало почти неконтролируемую панику. Но, как будто этого было мало — грубоватые черты лица и слабый лесной запах мужчины недвусмысленно свидетельствовали о кровном родстве с Карху. Скорее всего, седовласый омега являлся его родителем. И что можно было ждать от того, кто породил чудовище? А после совершенного со мной я считал альфу настоящим монстром. Извергами не рождаются, в этом я был убежден, все дети невинны и чисты — жестокими они становятся, когда взрослеют. Когда впитывают, словно губка, грубость жизни, ломаются от сложных отношений со сверстниками или вырастают на примерах насилия в семье. Так, кто же сделал Хаве таким? Не тот ли, кто приближался ко мне? Я забился как можно дальше, сжавшись в комок и зажмурившись, деваться было некуда, убежать или защититься я не мог. Все внутри вопило о необходимости хотя бы не видеть, как опустятся на меня острые зубья вил, мысленный крик прорвался наружу жалобным скулением. — Не бойся, тише, маленький… Он меня… успокаивал? Он не собирался делать мне больно? Неужели хоть в чем-то мне повезло, и попался нормальный и адекватный человек? — Меня Вилле зовут, а тебя? Вилле… Созвучно с вилами. Я рискнул открыть глаза — омега присел рядом, отложив свой страшный инструмент и протянув мне руку. Я не спешил принимать рукопожатие, не верил, боялся, ждал какого-то обмана, но на вопрос ответил: — Мерли. — Красивое имя. И ты красивый. Я всегда хотел родить омегу, так мечтал о маленьком чуде… Но у меня рождались только альфы. Трое альф и никого, кто бы меня мог понять, — грустно сказал Вилле. Мне было сейчас как-то не до сочувствия по этому поводу, я услышал только свое: альфы? У Хаве имелись братья?! Это означало лишь одно — надо мной будут издеваться еще и они. Уж если Микке поделился мной с друзьями, то вряд ли Хаве будет другим. Мне одного-то Карху хватило с избытком, а что со мной могли сделать трое зверообразных мужчин? — О, не-ет, — я простонал в отчаянии. — Не надо, я не выдержу. Пожалуйста, помогите мне, не разрешайте ему меня… Это же насилие! Пожалуйста! Вы ведь тоже омега и должны понимать! — Я тебе помогу, — мозолистая рука погладила меня по голове. — Потерпи только немного, Хаве подуспокоится, и я тебя выпущу. Ночью, когда он заснет. Но сперва, он должен снять цепь: ключ у него, а я… Я не смогу пойти против него. — Почему? А позвонить? Позвонить вы можете? Мой альфа ищет меня! — Нет, Мерли, извини, но всё, что могу — открыть дверь ночью и показать дорогу к шоссе. Иначе… он… он изобьет меня, а моя жизнь и так трудна, поверь, — на еще не очень старом, но уже испещренном глубокими морщинами, лице проступили боль и стыд от этого признания, а я понял, что Вилле был так же зависим от Хаве, как и я. Хоть цепь у него на шее была не материальной, но такой же крепкой, как из железа. — Я понимаю, почему он тебя приковал здесь. Так… Так он наказывает за неподчинение. Тебе нужно будет сказать, что станешь послушным, это хоть немного, но ослабит его бдительность и уймет злость. Уже открыл рот, чтобы объяснить, что не смогу быть покорным, не сумею притворяться, но так ничего и не сказал. Разве моя свобода и жизнь возможного ребенка, а почему-то сейчас я был просто уверен, что он есть — наверное потому, что тогда у меня появлялась цель ради которой стоило бороться. Разве эти причины не стоили того, чтобы, стиснув зубы, вытерпеть всё? Тем более, потерпеть нужно было лишь остаток дня. Да и самое тяжелое, наверняка, позади. Смогу я перенести то, что могла породить больная фантазия Хаве за день? Да. Моя мечта того стоила. И я кивнул, глядя в карие глаза омеги, почти такие же темные, как у сына, но намного более живые и теплые. — Я сейчас приведу его, постараюсь уговорить смягчиться. Он всегда был груб, а после смерти отца Хаве сильно изменился, некому стало его сдерживать. Грубость обернулась жестокостью. Ну а я давно уже потерял влияние на него. Давно, — Вилле повторил это слово, машинально потирая левую сторону груди, словно у него болело сердце. Но, может быть, так и было? Может, своим поведением сын разбил родительское сердце? Если ребенок поднимает на того, кто его родил, руку… Когда тот, для кого еще недавно ты был всем, относится к тебе, как… Нет, я даже представлять не хотел, что могло творится в душе у этого несчастного омеги. А если все его сыновья были такими же? — Другие твои дети, они похожи на Хаве? — Нет, — облегчение в голосе прозвучало так явно, что я чуть снова не разрыдался, теперь уже от сочувствия. — Старший давно уехал за границу, он международный врач, помогает жертвам катастроф. Он редко приезжает. А младший еще со мной, он учится в школе, ему всего пятнадцать. Он вернется на выходные, ты вряд ли его застанешь, но Харри добрый мальчик! Очень! — Вилле сказал это с такой горячностью, словно пытался убедить сам себя. С трудом верилось, что подросток, растущий в доме с таким старшим братом и папой-омегой без какого-либо права голоса, мог расти «добрым», но я не стал ничего говорить, лишь понадеялся, что к выходным буду уже далеко от всей семьи Карху. А для этого надо было притворяться и лгать. И чтобы попасть в дом и получить назад свою одежду, а главное, пальто с тестом в кармане, мне предстояло играть убедительно. Я был готов, поэтому на вопрос Вилле: — Ты скажешь Хаве, что он хочет услышать? Ответил: — Да. Вилле поднялся и вышел из конюшни, его долго не было, наверное, полчаса, видимо, Хаве не сразу согласился идти с ним. Но все-таки они пришли оба. Омега был и так по грудь своему сыну, но в присутствии альфы, он, казалось, еще больше сжался. — Хаве, сынок, — голос прозвучал робко и просительно, вот когда я особенно остро пожалел, что не обладаю физической силой, даже про свои проблемы забыл от негодования и щемящей жалости к Вилле: как же это должно быть мучительно и жутко — бояться своего ребенка. — Мерли нельзя оставлять здесь, он же замерзнет. — Ты что, еще не понял? Нельзя же быть настолько тупым! Он не человек — он клон! — усмешка на лице черноволосого гиганта, который с моего угла обзора представлялся просто какой-то огромной скалой, была оскорбительной и уничтожающей. Вилле бросил на меня удивленный взгляд: — Клон? — ох, ну неужели после этого известия он переменит свое мнение? Неужели тоже станет относиться с презрением и ненавистью? — Но… он ведь все равно живой. Какая разница, как именно он появился на свет? — нет, отношение Вилле не изменилось, почему мне было это важно, я даже сам не понял, но от знания, что он не ненавидел клонов, стало легче дышать. — Хаве, мы поговорили, и Мерли согласился, что будет тебя во всем слушать. — Поговорили? Тебе кто-то разрешал с ним общаться? — рокочущие нотки неудовольствия заставили и меня, и Вилле вжать головы в плечи. Мы оба до дрожи в коленях боялись одного и того же альфы. — Ну ладно, может, ты и не зря в этот раз влез не в свое дело. Он подошел, нависнув надо мной, устремив в лицо испытующий взгляд черных глаз: — Так ты одумался, ягодка? Я собрался мысленно с силами и попросил прощения у Микке с Рейно, ведь что собирался сделать, все равно являлось предательством по отношению к ним. Да и к самому себе тоже. Но правильно говорят, что в погоне за надеждой нет преград. А я… надеялся. Да. Поэтому и выговорил вслух: — Да. Я буду слушаться тебя. — Хозяин, — добавил Карху, и глаза его сверкнули торжеством, когда он услышал мой ответ. — Я… буду слушаться тебя, хозяин, — несмотря на всепоглощающий ужас, который охватил меня при виде альфы, щеки загорелись от стыда, а в груди потянуло холодом, словно от сквозняка. Но, если всё получится, и Вилле поможет, я смогу выбраться отсюда, может, уже этой ночью. Только бы до нее удалось дожить. А потом я забуду всё, постараюсь забыть, как страшный сон. Мне ни разу не снились сны, но наверняка людские кошмары должны были быть похожи на этот день моей жизни — самый длинный и самый тяжелый. Скорее бы он закончился.

***

Дом встретил их темными окнами, хотя альфы не признавались друг другу, но оба по пути из аэропорта лелеяли смутную надежду, что, может быть, Мерли все-таки вернулся, что он просто вышел на улицу пройтись и заблудился. Пустые комнаты разбили эти фантазии, даже уютная гостиная стала казаться мужчинам мрачной и нежилой без присутствия маленького блондина. Рейно швырнул сумку с вещами в угол и стал расхаживать по гостиной, меряя комнату шагами, как привык поступать при серьезных размышлениях. Эта привычка друга всегда ужасно бесила Микке. Обычно он отпускал ехидные замечания, что дурная голова ногам покоя не дает, но сейчас молчал и не мешал думать. Сам он уже тысячу раз обдумал всевозможные причины отсутствия Мерли — и все они были нерадостными для пропавшего омеги. Еще в аэропорту, ожидая прибытия рейса Рейно, Луома обзвонил немногочисленные больницы и частных врачей в радиусе ста километров от дома, но всюду ему отвечали, что никакие омеги — ни молодые, ни старые — к ним сегодня не поступали. Обращаться в полицию было делом бессмысленным: Мерли пока не зарегистрировали как человека, а поисками клонов занималась Корпорация. По сигналу от чипа. Которого у данного клона MRLN больше не существовало. Какое-то время Микке всерьез обдумывал — не признаться ли в извлечении чипа: специалисты Института Клонирования могли быть заинтересованы в нахождении пропавшего необычного экземпляра. Но, конечно, не позвонил — это был не выход, а очередной тупик: и себя бы подставил под уголовную статью, да и Мерли если и помогли бы, то ненадолго. Других официальных путей розыска не осталось, приходилось рассчитывать лишь на возможных свидетелей, могущих обратить внимание на броскую красоту проходящего мимо омеги. Микке опросил всех друзей и знакомых: кому-то (тем, кто был на вечеринке в честь покупки клона), он задавал вопрос прямо и конкретно, кого-то просто расспрашивал: что новенького произошло в их жизни, не было ли каких интересных встреч; но никто ничего не знал и не видел. Или не хотел рассказывать о том, что знает. Оставалась одна надежда на Рейно, вернее, на его высокий айкью, которым тот так гордился. Поэтому Луома терпел метания друга по комнате и ждал. Но через какое-то время гнетущей тишины, показавшееся необычайно долгим, не выдержал: — А что с картой для Мерли? Ты не успел ничего сделать, да? — Ну почему не успел? — Рейно остановился и принялся с остервенением тереть глаза, он не спал больше суток и под веки будто насыпали песок. — Договорился, через неделю где-то его данные должны появится в общей базе. — Так быстро? Как тебе удалось? Ты же говорил несколько дней придется потратить? — Несколько дней, да… Продался в рабство на месяц, — невеселая усмешка стала ответом на недоумение в глазах друга. — Шучу, просто подписал кабальный контракт: у этого козла будет лимит на месяц моих бесплатных услуг. — Нахуя так много? Ты ведь уже указал светлый путь среди всеобщего хаоса и нашел достойную цель для очередного прожигателя жизни. — Не умничай, а? Тебе не идет, — несмотря на поганое настроение, Рейно не смог сдержать усмешки. — Вся прелесть моей работы, Мика, заключается в том, что жизненные цели у людей имеют обыкновение меняться. — Это да. Сейчас, например, у меня одна цель — найти Мерли, — Микке помолчал и добавил с кривой улыбкой: — А когда-то все, к чему стремился в жизни: это пролезть на пятничный покер к Кенгурятнику и сорвать банк. — Я был не прав, — вдруг серьезно сказал Рейно, глядя на друга загоревшимися глазами. — В чем? — не понял тот. — Умничай, Мика, умничай! Тебе пиздец как идет! Кенгурятник! Кто знает все сплетни, к кому приходят почти все горожане либо днем, либо по ночам? А? Микке замер на секунду, соображая. Кенгурятником прозвали владельца паба и маленькой гостиницы «У кенгуру». Почему возникло такое странное название у заведения, оставалось загадкой вот уже лет тридцать. Тем не менее, именно «У кенгуру» считалось самым популярным и злачным местечком в городе, в которое кто только ни захаживал: в нем можно было не только выпить пиво и чего покрепче, но и сделать ставки на тотализаторе, сыграть в покер и другие азартные карточные игры, купить полузапрещенные препараты, снять случайного партнера на ночь… В общем, паб был чем-то средним между подпольным казино, борделем и кабаком — все власти города это знали, но так же необъяснимо, как и появление названия, закрывали на это глаза. В городе даже стала ходить поговорка: «Все, что произошло в сумке кенгуру, останется в ней же». Если и существовало место, где знали всё и про всех, куда сползались местные сплетни быстрее, чем попадали в свежий номер городской газеты, то это был паб Кенгурятника — стоило посидеть с кружкой пива за стойкой несколько дней, можно было узнать подноготную почти всех жителей. Но не факт, что потом получилось бы вспомнить все услышанное — пиво там подавалось забористое. — Если кто-то видел Мерли… — начал Микке. — А не заметить его невозможно, — продолжил Рейно. — То Кенгурятник знает! — закончили они хором. — Только вот скажет ли он нам, — светловолосый альфа наморщил лоб. — Вот в чем вопрос. Ему соврать, что два пальца обоссать. Микке только рассмеялся: — Скажет-скажет, тогда-то я своей цели добился — банк в турнире сорвал, а потом мы с ним вдвоем сыграли, ну и… — Что? — Да старый хрыч до сих пор мечтает узнать, как у меня два туза к тройке пришли, придется раскрыть секрет. — Подожди, ты хочешь сказать, у тебя на руках пять тузов оказалось? — Рейно не верящими глазами уставился на еле сдерживающего смех Микке. — Ну да, а прикинь, как он охуел, у него-то, у самого каре на тузах было! Он чуть из штанов не выпрыгнул, когда мой тузовый файф без джокера увидел! Тут оба друга уже согнулись от хохота, представив эту картину. На несколько минут они забыли о том, что их мучило, о том, что сидело глубокой занозой в сердце, а просто смеялись над произошедшим несколько лет назад. Потом, уже отсмеявшись и став вновь серьезным, Рейно заметил: — Да, это может сработать. Почему ты раньше мне не рассказывал о своих шулерских талантах? — Рей, ты тогда в универе был, а потом такой важный приехал, такой весь заумный, весь в своих идеях просвещения и всеобщего счастья человечества, ну и что бы я вылез со своими карточными фокусами? — Микке слегка смущенно пожал плечами, ведь гордится ему, по большому счету, было нечем. — Долбоеб ты просто, — беззлобно заметил Рейно. — Поехали к Кенгурятнику, пора его сумку с секретами тряхануть. Может, где на дне и про Мерли что завалялось.