На другой стороне

Икки не собирался умирать в тот раз. Просто как-то так получилось, что он умер. Он сражался с тем врагом, имени которого не успел спросить. Всё вышло, как обычно — он ощутил болезненный, полный страдания всплеск Космо Шуна и ворвался в бой, не разбираясь в раскладе сил. Икки собирался порвать всех врагов, как рвал обычно, но что-то пошло не так. Шун предупреждающе крикнул, но слишком поздно: Икки ощутил, как узкое, длинное лезвие вонзается в его спину, под левую лопатку. Он ещё успел подумать о том, что был слишком невнимателен, что должен был понять, что врагов двое. Он успел ощутить боль и даже услышать звук капающей на землю крови, а потом мир померк перед глазами, и он умер. Знакомый до боли пейзаж — пропасть-Врата, серые камни и серое, дымчатое небо — радостно поприветствовал его, и Икки выругался. Там, в мире живых, Шун остался один против двух противников, и пока он, Икки, стоял здесь и рассматривал бесконечную вереницу человеческих душ, неустанно движущуюся к пропасти, в этой веренице вполне могла появиться и душа брата. Нельзя было терять ни секунды времени. Икки сорвался с места и побежал, лавируя между душ мёртвых — те, не интересующиеся ничем, кроме Врат перед ними, не обращали на него никакого внимания. Икки случайно толкнул какого-то мужчину, но тот даже не пошатнулся, продолжая свой монотонный путь. Когда они четыре года назад победили Аида, Преисподняя разрушилась, но это место — Ёмоцу Хирасака, Площадь духов мёртвых — уцелело. Впервые попав сюда после боёв в Преисподней, Икки удивился и даже усомнился, точно ли они победили Аида, но потом понял. Чтобы уклад жизни на земле оставался таким, как должно, и люди продолжали умирать в отведённый им срок, это место должно было существовать. Независимо от того, жив или мёртв был его хозяин. И не только это место, но и ещё одно — на другой стороне. Подбежав к краю пропасти, Икки раскинул руки и, зажмурившись, прыгнул. Очередь продолжалась. Уже прошедшие Врата души умерших толпились, ожидая каждая своей участи. Икки повертел головой, но толпа была слишком плотной, чтобы что-то рассмотреть. Он никогда не рассказывал Шуну об этом месте, хотя брат спрашивал, и не раз. О Ёмоцу Хирасака — рассказывал, и Шун каждый раз пугался, слушая о том, как Икки прошёл через те же Врата, что отправляют души в небытие, но почему-то вернулся на землю. В его историях всё так и было — прыгнул и снова оказался в своём теле, но на самом деле был ещё один немаловажный этап. Икки обречённо покачал головой и принялся, энергично работая локтями, пропихиваться вперёд. Времени было очень мало, и требовалось попасть к вершителям судеб как можно быстрее. Он понятия не имел, кто они — те, кто решают участь каждой души, что прошла Врата. Это точно были не Спектры, хоть они и подчинялись Аиду, Икки даже не представлял, кто они, но за несколько смертей понял: кем бы они ни были, от них зависело всё. От них и от собственной веры умершего. — Опять ты? — спросил один из них, когда Икки всё-таки смог пропихнуться в начало очереди. Тот пожал плечами: по его мнению, комментарии не требовались. И тут же ему показалось, что его собеседник устало вздохнул, дескать, надоел ты нам, отправляй тебя обратно всё время… — Не видишь, Феникс? Не до тебя. Посиди пока на камушке вон там. Икки огляделся и послушно отправился на указанный камень. Как бы он ни спешил, как бы ни боялся за оставленного в одиночестве против двух врагов брата, он хорошо знал — с ними спорить бесполезно. Попав сюда впервые, он попытался было качать права, но в отместку его не выпускали обратно в мир живых так долго, что он еле успел. Шуна тогда чуть не сожгли заживо… второго раза Икки не хотел, поэтому сейчас он покорно уселся на камень и принялся ждать своей очереди. Они, те, что решали судьбы душ умерших, казались бесстрастными и справедливыми вершителями правосудия, воздающими каждому по его вере. Впервые поняв это, Икки долго не мог поверить, но получалось всё именно так: после смерти каждый получал то, чего хотел при жизни. Христиане отправлялись в Рай либо Ад. Буддисты и верующие в реинкарнацию перерождались в новых телах. Язычники получали каждый свой вариант посмертия, да и для атеистов, верящих в небытие, наверняка тоже было что-то припасено. И только он один, Феникс, бессмертная птица, возвращался к жизни, и это ломало всю строгую и отлаженную веками систему ухода душ, поэтому его здесь видеть были не рады, а он, зная это, старался особо не отсвечивать и по возможности не умирать. Каждый раз боялся, что терпение у вершителей судеб закончится, и его вместо жизни отправят дальше, и даже думать не хотел, каким будет посмертие для него. Икки сплёл и расплёл пальцы, наблюдая за тем, как группы душ, объединённых по вере, отправляют в открывающиеся и сразу же закрывающиеся проходы. Один из этих проходов, выглядящих просто как разлом в тёмно-серой скале, должен был пропустить обратно и его, но пока шли другие. Много, сотни, тысячи душ, они растянулись плотной очередью до самого входа, до Врат из Ёмоцу Хирасака. А дальше по земле стелился туман, такой же серый, как горы, камни вокруг и небо — или его подобие — над головой. Стена тумана стояла так плотно, что рассмотреть, насколько велико это место, как далеко оно простирается, было невозможно, но всё равно Икки пытался, напрягая глаза и пытаясь разглядеть что-то в серой дымке. Ведь чем ещё было здесь заняться? И вдруг его взгляд обо что-то споткнулся. Рядом со скалой, на самой границе тумана, стояла женщина в длинном тёмном платье и с тёмными волосами. Стояла, не двигаясь, и смотрела на бесконечную очередь, на группы уходящих. С такого расстояния невозможно было рассмотреть её лицо, но сердце Икки подпрыгнуло. Она была так похожа на… Воспоминания о Пандоре приносили лишь боль. Икки отвернулся. — Кто это? — спросил у ближайшего вершителя судеб, показывая на женщину рукой. Тот бросил беглый взгляд в ту сторону. — Она ждёт своего перерождения. У неё есть определённые условия, при которых она приходит в мир, поэтому ей придётся здесь посидеть… Так, Феникс. Можешь идти, тело восстановилось и готово к твоему возвращению. Тебе в крайний левый проход, и чтоб мы тебя тут больше не видели. — Это уж как получится, — не удержался он, сразу забыв о странной женщине. Скала, в которой открывались и закрывались проходы, тянула его, как магнитом. Там была жизнь, там был мир, там был Шун… Забыв обо всём, Икки побежал, пока они не передумали, пообещав себе самому больше никогда не умирать. — Бессмертная птица, значит? — его противник мерзко ухмылялся, а Икки хотелось съездить ему по зубам кулаком. Да так, чтобы выбить сразу все, а по возможности — ещё и челюсть сломать. — Слышал я о твоих способностях… Воскресаешь из мёртвых, значит? — Ты достал, — Икки сжал кулак. — Ты слишком много треплешься в бою. Удар крыла Феникса… Враг — надо было начать запоминать их имена, а то как-то по-дурацки получалось, его убивали, а он потом даже не мог сказать, кто именно убил — увернулся от атаки, продолжая отвратно скалиться. — Вы, Святые, слишком сильно полагаетесь на Космо, забывая об обычном оружии. А ведь ещё ни один бессмертный не пережил пары килограмм взрывчатки в тротиловом эквиваленте. А если усилить взрыв моим Космо… Где-то на словах про тротиловый эквивалент Икки понял, что противник не шутит, а когда тот достал откуда-то странный пульт с кнопкой — вот тут-то и стало по-настоящему страшно. — Чтоб тебя Спектры зае… — начал он, лихорадочно ища пути отступления. Договорить он не успел. — Да-да, это опять я, — он стоял перед вершителем судьбы, уперев руки в бока. — Я изо всех сил пытался выжить, но меня взорвали. Я не виноват. Верните меня обратно. Тот смотрел на Икки ничего не выражающим взглядом и, похоже, сдерживался от того, чтобы не сказать, что о нём думает. — Твоё тело должно восстановиться, — наконец ответил он. — Раньше, чем это случится, ты в проход не пойдёшь. — И долго? — По твоим меркам долго. От нескольких недель до нескольких месяцев по земным срокам. Здесь это время пройдёт быстрее. Икки услышал только первую часть ответа. — Пара недель?! У меня нет столько времени! — У тебя нет тела, — флегматично напомнил его собеседник. — Его распылили. — Но когда меня распылил Шака, вы вернули меня почти мгновенно! — Тогда это сделали с помощью Космо, и другое вмешательство Космо смогло обратить технику вспять, — с видом «зачем я это объясняю и кому», ответил вершитель судьбы. — Механические повреждения исправляются дольше. — Но пара недель… — Твоё тело распылили, Феникс! — рявкнул вершитель судьбы, наконец, выйдя из себя. — Пока оно не восстановится, тебе придётся сидеть здесь, хочешь ты того или нет! — Блядские правила, — проворчал Икки. Его явно услышали, но, похоже, решили не обращать внимания. Он отошёл и раздражённо пнул один из разбросанных вокруг камней, забыв, что на нём нет сапог от Материи, а то, чем он являлся сейчас, хоть и не было телом в полном значении этого слова, но телесные ощущения сохранило. Перед глазами замелькали красные круги, ушибленные пальцы мерзко заныли, и Икки, ругаясь, похромал прочь от проходов. И остановился. Она всё так же стояла возле той же скалы, опираясь на неё одной рукой и глядя на очередь душ. Подол тёмного платья утопал в тумане, и казалось, что за ней тянется длинный серебристо-серый шлейф. «Он говорил, что ей придётся здесь посидеть. И мне теперь тоже. Какая-никакая, а компания». Икки огляделся, заметил, что больше никто в нужную сторону не идёт, и заковылял туда, внимательно вглядываясь в туман под ногами — на сегодня с его ног достаточно было встреч с камнями. Чем дальше от проходов, тем сильнее сгущался туман: скоро Икки стало казаться, что он идёт по колено в серой жиже, и он, отчаявшись рассмотреть что-то под ногами, поднял голову. Она стояла прямо перед ним, на расстоянии, может, десяти шагов. Опиралась на скалу, смотрела и молчала, и её лицо было белее, чем тогда, когда она пришла к нему, чтобы рассказать свою историю. Икки тоже молчал. При взгляде на это лицо у него словно разом потерялись все слова. Он даже имя своё в тот момент вряд ли вспомнил бы. Наконец он понял, что должен сказать. — Я отомстил за тебя. Пандора кивнула. — Я знаю. И заплакала. Ему понадобилось несколько часов просидеть рядом с ней на прячущихся в тумане камнях, чтобы решиться наконец взять её за руку. И по тому, как дрогнула её ладонь, почему-то показалось, что Пандора этого ждала. — Двести пятьдесят лет, — глухо говорила она. — Мне сидеть здесь двести пятьдесят лет… конечно, здесь время идёт по-другому, но всё же. Двести пятьдесят лет, здесь, в тумане… ждать, когда он вернётся. Икки показалось, что его сердце замерло — такой ужас объял его от этих слов. — Мы же победили его, — прошептал он, сжимая её руку. Пандора горько усмехнулась. — Победили?.. Думая о том, как сообщить эту новость Шуну, и стоит ли вообще ему говорить, Икки притянул Пандору к себе, обнял за плечи. Она тряслась, будто от холода, хотя холодно не было, и, кажется, поняла, о чём он подумал. — Не бойся, твоему брату ничего не грозит. Владыка Аид придёт лишь через двести пятьдесят лет… вы оба к тому времени уйдёте в один из этих, — она кивнула в сторону серой очереди мёртвых, — проходов. А я снова буду ему служить. Такова цена за любопытство. — Ты же была ребёнком. Ты не можешь быть наказана только за то, что в три года открыла ту чёртову коробку! Она снова усмехнулась. — Для вселенской справедливости нет никакой разницы, ребёнок или старик совершил проступок. Всё равно он понесёт свою кару. — Мы разгромим ещё и это место, — пообещал Икки, не совсем понимая, что именно несёт. — Мы придём все вместе, всё тут разнесём и освободим тебя. Иначе и быть не может, мы же Святые, мы защищаем несправедливо… Пандора отстранилась и отвернулась: Икки показалось, что она снова начнёт плакать. — Но я не несправедливо обиженная. Я вернула Владыку Аида в этот мир, помнишь? Икки замолчал. Он хотел, но не мог рассказать ей то, о чём думал, когда обещал спасти её. А думал он о четырёх годах ночных кошмаров, в которых он пытался предотвратить удар Танатоса и не допустить её смерти и никак не мог. Он думал о четырёх годах тупой боли при воспоминании о том, какой она была, когда пришла к нему тогда. О четырёх годах сомнений, колебаний и ненависти к своим чувствам — Пандора, приспешница Аида, что принесла столько горя ему и Шуну, и всё равно он любил её и во всех женщинах, которых встречал, с которыми ходил на свидания, с которыми спал, искал её черты… Он никогда не думал, что встретит её здесь. И никогда не думал, что это всколыхнёт в нём такое пламя. — Я не брошу тебя, — сказал он. — И мне наплевать, возможно это или нет. Пандора резко, отрывисто вздохнула, почти всхлипнула, и в тот же момент его позвали. — Иди, Феникс. Иди, срок вышел. — Иди, — прошептала она. — Тебя там ждут. Твой брат… попроси у него прощения вместо меня. Икки хотел остаться, хотел сказать что-то ещё — но слова закончились, и горло перехватило. — Иди. Он пошёл, но на самом выходе обернулся. Она стояла у скалы, спрятав лицо в ладони, и плакала. В комнате стоял невообразимый гам: Ширю и Хёга изо всех сил пытались переорать друг друга. Шун переводил взгляд с одного на второго, словно болельщик на спортивной игре, а Сейя откровенно скучал. Икки хотелось врезать в нос обоим по очереди, в зависимости от того, кто именно в данный конкретный момент открывал рот для очередной порции воплей. — Я тебе говорю, там ловушка будет! Учитель Камю мне всегда толковал… — Никто не поставит ловушку в открытом месте, если вон тот проход можно защитить впятером… — Интересно, какая мафия опаснее — китайская или русская? — ни к селу ни к городу брякнул Сейя. Икки потёр глаза: ему становилось трудно сосредоточиться. В последний месяц он почти не спал. Каждую ночь он просыпался с криком — ему всё время снилось, как она оседает на его руках, убитая Танатосом, как растворяется в сером, как пыль, тумане, как уходит дальше — туда, где он больше никогда не сможет увидеть её. Шун пугался такого поведения старшего брата, поил его какими-то каплями и тёплым молоком, но тщетно — как только выключался свет, кошмары возвращались. Всё то, что он уже переживал четыре года назад, всё, что, как он думал, навсегда осталось в прошлом — теперь вернулось, ещё острее и страшнее, чем раньше. — Заткнитесь, Афины ради, — поморщился он. Ширю и Хёга действительно замолчали, похоже, от удивления. — Я пойду сюда, — Икки ткнул пальцем в карту. — И проверю. И узнаем, есть там ловушка или нет. — Братик! — вскинулся Шун. — А если и правда есть? Ты только недавно воскрес из мёртвых и снова смерти ищешь? Я каждый раз боюсь, что ты не вернёшься… — его глаза начали наполняться слезами. Икки протянул руку и потрепал его по волосам, как в детстве, заставив себя через силу улыбнуться. — Ну конечно, я вернусь. Я же Феникс, Шун, помнишь?.. Шун кивнул, но обеспокоенность из его глаз никуда не ушла. Икки снова посмотрел на карту. Что ж, если там была ловушка — в каком-то смысле так было даже лучше. — Зачем?! — Пандора рыдала, стоя на коленях в густом тумане и мотая головой. — Рано или поздно у них закончится терпение, и они не станут тебя возвращать, и что тогда?! Икки опустился на землю с ней рядом, отвёл прядь волос с лица. — Я не специально. Вообще умирать — мерзкое занятие, знаешь ли. Да и даже если у них закончится терпение… они ведь воздают каждому по его вере. А я знаю, что я Феникс и что я непременно воскресну. Пандора покачала головой, прикусив губу. — Твой мир — тот, — она говорила горячо, словно убеждала не его даже — себя. — Поверь, я знаю. Я всю жизнь жила вот в таком тумане, — она провела ладонью, и туман, казалось, потянулся за её пальцами. — И только познакомившись с тобой, поняла, каков он — мир Феникса. Это яркие краски, это огонь, это героические победы, это любовь к брату, ради которого можно изменить всё. Тебе не место здесь, ты слишком живой для этой стороны. — Ты забыла сказать, что я сам решаю, кто становится частью моего мира, — просто ответил Икки и потянулся, чтобы поцеловать её. Странно, за всю их долгую, страшную, болезненную историю любви, начавшуюся, когда они оба были ещё детьми, они ни разу не поцеловали друг друга. Икки лишился невинности в юном возрасте, у него было много девушек, с которыми он охотно делил свои постель и завтрак, а у Пандоры, он точно знал, был Радамантис, а возможно, и кто-то ещё из её Спектров, но сами Икки и Пандора, при всей любви, ни разу не прикоснулись друг к другу. Только один раз, перед смертью, она его обняла, и воспоминание об этом он пронёс через все эти долгие четыре года. Теперь Икки обнимал её. Целовал в губы и шею, нащупывая застёжку платья, совершенно не заботясь о том, кто их видит. Пандора прерывисто вздохнула, когда он, отчаявшись справиться с хитроумной одёжкой, просто нащупал её грудь сквозь ткань, слегка сжал, второй рукой скользнул под юбку. У Пандоры были горячие гладкие бедра, Икки удивился этому — ведь она, как и он сам, была мертва, откуда тогда тепло? Её тело осталось в Преисподней, его тело сейчас восстанавливалось из кусочков — откуда учащённое дыхание и сердцебиение, жар в крови и напряжение в паху? Или это он принёс ей кусочек своего — живого — мира? Пандора на миг выскользнула из его объятий, хитроумно извернулась — и платье, доставившее ему столько мучений, легко упало к её ногам. Кожа у неё была голубовато-белая, на ней ярко выделялись чёрные локоны, и собственная смуглая ладонь, что скользнула по животу, казалась непростительно тёмной и грубой. Пандора задрожала от его прикосновения, и почему-то от этого стало ещё жарче. Уже не думая ни о чём, Икки принялся целовать её грудь, светлые, напрягшиеся под его губами соски, а Пандора дышала ещё чаще, чем он, вцепившись ладонями в его плечи, словно боялась упасть. Икки подхватил её на руки и уложил на землю — прямо в поток серого тумана, и казалось, что Пандора лежит в облаке или в мягкой пуховой перине — у Хёги была такая, после того, как он перебрался жить обратно в Сибирь. Туман струился между пальцами, обволакивал её, словно поток воды, и белое тело и чёрные волосы Пандоры казались в нём такими же зыбкими, как и он сам. Её веки дрогнули, глаза открылись, и Пандора, обхватив ладонями его голову, сама потянулась к его губам. Они никогда не целовались, почему же сейчас было такое ощущение, что этот поцелуй — самое правильное, самое главное, что случилось в его проклятой жизни? Пандора оторвалась от его губ, помогла скинуть футболку и джинсы, одежду, которая явно лишняя была в этом тумане и с этой женщиной. И хоть собственное тело всё ещё казалось грубым, хоть где-то внутри и билась мысль о том, что наверняка среди Спектров у неё бывали любовники красивее, изящнее, нежнее, но Пандора притянула его к себе, открылась ему — и все мысли закончились. Были только туман и она, что сейчас, через четыре года после собственной смерти, наконец-то принадлежала ему. Желание затопило его, как этот туман, увлекло за собой, и всё, что Икки запомнил перед тем, как огонь в его крови окончательно поглотил его, заставив сгореть, подобно фениксу — пальцы Пандоры, с неожиданной силой стиснувшие его плечи… — Мы должны были встретиться в другом мире. Твоём мире. Они не спешили одеваться, обоим было наплевать, смотрит ли на них кто-то — да и туман надёжно скрывал их наготу, а в том, чтобы сидеть, обнявшись, опираясь спинами на скалу, переплетя руки и ноги, была особенная радость. Они подходили друг другу, как идеально подогнанные детали какого-то механизма, и Икки впервые задумался — если Пандора переродится через двести пятьдесят лет, может, и он переродится с ней? Есть же разные легенды о двух половинках… — Должны были, но встретились в Преисподней. Я не жалею о несбыточном, Пандора, и ты не жалей. Она прижалась лбом к его плечу, прерывисто вздохнула, её тёплое дыхание заставило его кожу покрыться мурашками. — Не приходи больше, — прошептала еле слышно. — Вспомни об Афине, о брате. Вспомни — ты ведь жил без меня эти годы. Живи и дальше, если не ради себя, то ради Шуна. — Я не хочу такой жизни, — искренне ответил Икки. — Если мы не встретились в моём мире… Значит, будем вместе здесь. Пандора снова вздохнула и ещё крепче обняла его. — Не надо рисковать всем ради меня. Не приходи, Икки. Я того не стою. Если Икки послушался Пандору и больше не пришел к ней - см. концовку 1. Если поступил по-своему - см. концовку 2.