На другой стороне

Икки снова снился всё тот же кошмар. Пандора отпускала его руку и отступала назад, в туман, растворяясь в нём. Икки кидался к ней, пытаясь удержать, не позволить ей уйти, заставить остаться с ним — но руки зачерпывали только пустоту, и ничего вокруг не напоминало о том, что она только что здесь стояла… — Братик! Братик! Удар по лицу. Не очень сильный, но резкий и болезненный. Икки с усилием вынырнул из тумана, заставил себя открыть глаза. В спальне горел свет, Шун сидел рядом с ним на кровати, и его глаза были полны слёз. — Ты так кричал… — прошептал он, с испугом глядя на Икки. — Мне пришлось ударить тебя, ты никак не просыпался… — Ничего, — Икки перевернулся на бок, стараясь унять бешено колотящееся сердце, вытянул руку, нащупал ладонь брата и легко её сжал. — Мне приснился кошмар. — В последнее время тебе только они и снятся. Я боюсь за тебя, — Шун всхлипнул и отвернулся. Икки смотрел на его лицо, на упрямо стиснутые губы, на часто моргающие несчастные глаза, на непослушные рыжие пряди на щеках. Его младший брат боялся за него. Обычно это Икки боялся за Шуна. «Подумай о нём, о Шуне, — говорила она в последнюю их встречу в туманном мире между скал. — Ты же должен беречь его. Ты должен думать о нём. Ещё тогда для тебя не было ничего ценнее его, и сейчас тем более нет. Я даже не жива, Икки». Она так говорила, и он поверил ей. Поверил, что так будет лучше, что нужно выбирать жизнь и брата. Но почему тогда эти кошмары никак не хотели уходить?.. — Не бойся за меня, — сказал Икки. — Ничего со мной не случится. Шун снова всхлипнул, а Икки не знал, как успокоить его. Чтобы немного отвлечься, чтобы избавиться от навязчивых мыслей и снов, в которых он снова и снова терял Пандору в плотном сером тумане, Икки рассказал остальным о том, что узнал от неё — что Аид побеждён не навсегда. Первоначальный шок быстро сменился лихорадочной деятельностью. Все единогласно решили, что раз уж их через двести пятьдесят лет уже не будет — нужно оставить следующим Святым хотя бы подсказки. Сейя, Ширю и Хёга вспоминали и записывали всё, что помогло им победить Аида, а сосредоточенный Шун строчил целый трактат «Будущему хосту: как не позволить Аиду победить в твоём собственном теле». Икки наблюдал за тем, как брат грызёт ручку, размышляя, какие бы ещё рекомендации дать своим товарищам по несчастью, и думал о том, что хватило бы единственной фразы — «Постарайся раздобыть хотя бы немного крови Афины». Сам Икки не делал ничего. Он не находил себе места; да, это он подбросил всем эту идею, но сам он почему-то никак не мог сесть и написать то, что собирался с самого начала. «Пандора — не злодейка, она жертва, наказанная…» Его словно что-то сковывало. Это казалось предательством: такая эфемерная забота о её будущем при том, что он бросил её уже дважды. И пусть у него была действительно веская причина, пусть Шун действительно был самым ценным в его жизни, всё равно обречённая двести пятьдесят лет провести в тумане и одиночестве Пандора не уходила из его головы. Такое бывало однажды, тогда, четыре года назад, после псевдо-победы над Аидом. Тогда он тоже не мог спать ночью и не находил себе места днём, мучаясь мыслями о том, что мог бы сделать — и не сделал. Но тогда он никак не мог повлиять на действия Танатоса. А сейчас он сам сделал выбор и сам пожинал его плоды. «Она так хотела. Она не простила бы меня, если бы ради неё я предал брата». Он знал это, но принять эту правду и смириться с ней никак не удавалось. На протянутой ладони Шуна лежали две таблетки. Икки покосился на них с отвращением. — Опять снотворное? — С успокоительным, так ты хотя бы полночи спишь тихо. Братик, тебе надо к врачу, это уже не шутки. Икки взял таблетки, по одной закинул в рот, проглотил. Посмотрел в обеспокоенное лицо Шуна. — Не бойся. Это просто плохие сны, и они пройдут. Он не сказал и не собирался говорить о том, что в последнее время его сны поменялись. Если раньше это были просто кошмары о том, как он теряет Пандору, то сейчас всё становилось гораздо страшнее. Чем дальше — тем реальнее они были. Теперь в снах он был счастлив, он был рядом с ней, и Шун тоже был с ними, и любовь к ним обоим согревала Икки, расцвечивала его мир самыми яркими красками, и он, наконец, начинал понимать, что подразумевала Пандора, когда говорила о мире Феникса… Но потом он всё равно терял её. Пандора умирала у него на руках, растворялась в дымке, Шун уходил — и Икки оставался один, в тумане, не зная, что он будет делать и как жить без них обоих. Он действительно надеялся, что эти сны пройдут, но не верил в это. Шун сел на кровать рядом с ним, зябко повёл плечами. — Братик, послушай… Я же видел уже такое. После победы над Аидом ты мучился точно так же. Тогда тебе снилась Пандора, а сейчас что? И почему? Что с тобой случилось такое, чего я не знаю? Икки обнял его за плечи. Таблетки начали действовать: на него опускалось неестественное, химическое спокойствие, клонило в сон. Икки потёр глаза: ему очень не нравился туман, опутывавший его мысли от успокоительных, но если Шун говорил, что так лучше — значит, так действительно было лучше. — Ничего особенного не случилось, — ответил он. — Просто воспоминания мучают. — Ты сильный, братик, — произнёс Шун после паузы. — Но это сильнее тебя, я вижу. Пожалуйста, расскажи мне всё. Икки покачал головой и лёг, с головой укрывшись одеялом. У него всё валилось из рук. Он не мог ни на чём сосредоточиться. В последнем бою Икки снова чуть не убили: только вспыхнувшее, как молния в мозгу, воспоминание об обещании, данном Пандоре — не приходить, жить вместе с братом в своём огненном мире — заставило его тело увернуться от смертельного удара. Но разве сейчас этот мир был тем, о котором она говорила? Туман выползал из его снов, накрывал его дни, превращая их все в беспросветную серость. Лишь Шун, любимый братик Шун, ради которого Икки отказался от неё, немного разгонял этот туман своей улыбкой. С ним Икки ненадолго становился прежним, понимал, почему она просила не предавать брата и почему готова была пожертвовать своей любовью ради него. В Шуне был свет, который помогал идти вперёд сквозь этот проклятый туман. Но вот только сны… В снах Икки был с ними обоими, и это было то, чего он действительно хотел. Он не мог отказаться от брата ради любви, но и от любви ради брата — тоже не мог. Он разрывался между двумя самыми дорогими людьми и в конце каждого сна безвозвратно терял обоих. В реальности он сделал свой выбор, окончательный, но эти сны… Его собственное подсознание осторожно, по капле, подтачивало его решимость, заменяя её чем-то другим, тем, чего Икки не хотел, но от чего никак не мог избавиться. — Как бы ты поступил, если бы тебя разрывало на два мира? Сейя вздрогнул. Икки пришёл именно к нему, хотя они никогда особо не дружили, потому что знал — этот не будет вытаскивать из него жилы, допытываясь о подробностях. И ещё — не скажет ничего Шуну, а просто ответит на заданный вопрос. — В каком смысле? — Представь, что на этой стороне что-то дорогое для тебя. И там, на другой, за чертой смерти — тоже. И ты не можешь оставить ни то, ни другое. Что бы ты делал? Сейя нахмурился, подпёр голову рукой. — Ну… Я бы жил. Всё равно я рано или поздно туда попаду, разве нет? Икки усмехнулся. Он не мог объяснить, что не может ждать неизвестно сколько, что если ему придётся ждать до смерти в старости, в постели, окружённой внуками и правнуками, для того, чтобы снова встретиться с ней — лучше вообще не жить. — Ну, или смотрел бы, где я нужнее, — задумчиво добавил Сейя. — Кто из тех, кого я люблю, может без меня обойтись, а кто — нет. Имей в виду, Икки, Шун не может. Твоя смерть убьёт его. Икки уставился на него, пытаясь понять, как Сейя его раскусил. Тот молчал, смотрел в стол и не собирался ничего объяснять. Они шли втроём по какой-то аллее в парке, и клёны махали им жёлтыми листьями-ладонями. Пандора, уже не в своём старомодном платье, а в обычных джинсах и куртке, какие носили все молодые девушки, собирала листья. Шун шёл, засунув руки в карманы, и увлечённо, с жаром рассказывал о своих приключениях на одной из последних миссий, и так забавно у него это получалось, что Икки не мог не улыбаться. Он так любил их обоих. Так счастлив был, что весь кошмар позади, что они рядом, и ему больше никогда не придётся бросать одного, чтобы остаться с другим. И пусть Шун заведёт собственную семью — всё равно он всегда будет младшим братом, его солнцем, освещающим путь. Пусть не всё гладко будет в отношениях с Пандорой, пусть воспоминания об Аиде всегда лежат на сердце — всё равно она останется его единственной настоящей любовью… Шун продолжал что-то рассказывать, но Икки вдруг перестал его слышать. Потянуло холодом и сыростью, он в панике оглянулся. На мирную аллею со всех сторон наползал серый туман, укрывая и похищая всё — деревья, жёлтые листья, присевшую на корточки Пандору, идущего рядом Шуна — и оставляя Икки одного в непроницаемой серой мгле… Икки проснулся и впервые за долгое, очень долгое время заплакал. — Я вызвал врача, — Шун перекладывал книги на столе, его руки тряслись так, что ровную стопку никак не удавалось собрать. — Он придёт завтра днём. Если ты не рассказываешь мне о том, что с тобой происходит — расскажи специалисту. Икки молчал. После того сна с жёлтыми листьями, казавшегося таким реальным и всё равно закончившегося привычным кошмаром, он вовсе перестал спать. Глушил кофе, бродил по окрестностям, занимался всякой ерундой, лишь бы не думать о том, что его мучило. Мысли путались, размышления теряли стройность, и порой Икки казалось, что внутри него больше вообще ничего нет. Яркий мир Феникса обернулся страшной выжженной пустыней, в которой не было места тому, чего он действительно больше всего хотел. Шун бросил бессмысленные попытки сложить книги, подошёл к брату, несмело провёл ладонью по его волосам. Странно, в детстве Икки гладил его по голове, он всегда был старше, сильнее, он всегда защищал братика, не оставляя его… Ну что ж, он и сейчас его не оставил. «Шун не может. Твоя смерть убьёт его». А Икки не мог без них обоих. — Шун, — он поднял голову, заглядывая брату в глаза. — Посиди со мной. Просто посиди, и всё будет хорошо. Тот поморгал, загоняя обратно выступившие на глазах слёзы, сел рядом, обнял Икки. Так, обнявшись, они сидели в детстве, в приюте, когда у них не было больше никого, кроме друг друга. Сейчас же… Глаза Шуна широко распахнулись, словно от удивления, он издал какой-то странный полувздох-полувсхлип и весь напрягся в руках Икки. Тот продолжал удерживать брата одной рукой, другую ещё глубже погружая в рану в его боку. Он никогда не думал, что это умение — рвать плоть голыми руками, используя лишь Космо — ему когда-то пригодится, но сейчас горячая кровь Шуна заливала его колени, кровать и пол, под ладонью, уже полностью ушедшей в живот, что-то горячо пульсировало. Шуну наверняка было больно, очень больно, хотя он не кричал — от шока его лицо застыло, словно маска. Желая только одного — избавить брата от этой боли — Икки переместил вторую руку ему на шею, сжал, чувствуя, как под пальцами что-то деформируется и разрывается. Шун захрипел, его глаза раскрылись ещё больше, тело несколько раз дико дёрнулось, словно пытаясь освободиться, и наконец затихло. Пульсация в ране замедлилась и сошла на нет, и только тогда Икки разжал ладонь, сжимавшуюся на шее. На белой коже Шуна остались уродливые синяки, его одежда была залита кровью, а лицо застыло в ужасе и удивлении. Икки осторожно уложил брата на кровать, закрыл ему глаза, накрыл тело одеялом. Потом, нагнувшись, поцеловал Шуна в лоб. А потом, не оглядываясь, пошёл на кухню — чтобы взять самый удобный нож с длинным и узким лезвием. Здесь Шун изменился. Он всегда был таким живым, таким ярким, излучающим свет — а тут стал точно таким же, как и сотни, тысячи остальных душ. Спокойно и безучастно он шёл к Вратам в Ёмоцу Хирасака, и больше всего Икки боялся отпустить его руку. Боялся, что если отпустит — не найдёт больше, брат потеряется в этой бесконечной очереди, растворится в ней и навсегда для него пропадёт. Икки тащил его за руку, как куклу, за собой, лавируя между душами, вперёд, к Вратам, и дальше — туда, где решались судьбы. Вот только Икки не собирался отпускать его дальше. Какое бы посмертие ни было уготовано Шуну — у Икки были свои планы. Он больше не хотел терять никого, а если он не мог быть с ними обоими в жизни, то оставалось… Какая-то неправильность резанула глаз. Икки остановился. Шун натолкнулся на него и тоже остановился — молчаливый и безучастный. Он то ли не помнил, что брат с ним сделал, то ли до сих пор был в шоке — но Икки знал, что непременно вымолит прощение, как только он придёт в себя. Иначе и быть не могло, его младший братик должен был понять. Но сейчас не это обеспокоило его. Пандоры не было у её привычной скалы. Икки завертел головой, выискивая знакомую фигуру в длинном платье, но нигде её не видел. Душ было множество, они ждали своего вердикта, шли сквозь проходы в скале — но нигде не было никого, похожего на Пандору. Куда она подевалась? Не отпуская руку Шуна, Икки подошёл к ближайшему вершителю судеб. Тот бросил на него беглый взгляд и, как показалось Икки, усмехнулся. — А где Пандора? — спросил он без приветствия и извинений. Предчувствие чего-то страшного, чего-то непоправимого стиснуло сердце до боли, так, что стало трудно дышать. — Мы отправили её дальше. Икки показалось, что он ослышался. Этого не могло быть. Он точно что-то не так понял, ведь двести пятьдесят лет ещё не прошло, она должна была быть здесь! — Мы решили, что условие, наложенное на неё, не препятствует другим её перерождениям. Главное, чтобы она оказывалась рядом с Аидом, а будет она эти двести пятьдесят лет проводить тут или в новых жизнях, не имеет значения. — Что?.. Икки стоял, не в силах пошевелиться, сказать что-то или сделать. На какой-то миг ему показалось, что предел достигнут, что Феникс сгорел окончательно, рассыпался в пыль и никогда больше не воскреснет в его душе. Да ему бы хотелось, чтобы так было. Став таким же равнодушным, как Шун, такой же безучастной куклой, он, по крайней мере, перестал бы чувствовать эту беспощадную боль. Вершитель судьбы подошёл к нему, высвободил ладонь Шуна и сам взял его за руку. — Мы отправим твоего брата дальше согласно его судьбе и вере. Ничего не выражающие, пустые глаза Шуна на миг вспыхнули так, словно он этого ждал, и все слова застряли в горле Икки. — А я? — наконец, прохрипел он, удивившись, насколько чужим стал его голос. — А ты ведь Феникс, бессмертная птица. Тебе пора возвращаться. Икки упал на колени и закричал.