На другой стороне

— Что ты творишь? — допытывался Шун, пытаясь заглянуть ему в глаза и едва не на стол для этого залезая. Икки сидел, вперившись взглядом в столешницу, и облегчать задачу брату не собирался. — Я никогда не замечал за тобой склонности к танатофилии! Вот тут Икки стало интересно. — Чего?! Я не читал столько книжек по популярной психологии, как ты. — Ты их вообще не читал, — ехидно ответил Шун и тут же посерьёзнел. — Послушай, брат, с тобой творится что-то страшное. Ты совсем перестал беречь себя, ты за последние полгода умер уже пять раз! А мне, думаешь, легко каждый раз стоять над свежим трупом и гадать — вернёшься ты, или всё, пора окончательно закапывать и отпевать? — как бы Шун ни пытался храбриться, но на последних словах его голос предательски надломился. — Что такое эта танатофилия? — спросил Икки вместо того, чтобы ответить. — Стремление к смерти, — сказал Шун и исхитрился всё-таки заглянуть ему в глаза своим несчастным обиженным взглядом. Икки сразу стало стыдно. — Нет у меня никакого… стремления к смерти. Просто так получается. — Не ври мне! — сорвавшись, крикнул Шун. — Я знаю тебя! Когда ты хочешь, ты выживаешь где угодно! А сейчас… похоже, ты не хочешь. Икки молчал и вспоминал тепло кожи Пандоры, мягкость её волос, то, как гладил её тело, как она сжимала ногами его талию. Если он чего и хотел — снова, как и несколько раз до того, оказаться с ней рядом, в сером тумане, похожем на облако или дым. Он не послушал её. Он проигнорировал её просьбу не приходить, потому что не мог оставить её там, живя в этом мире. Стремился ли он к смерти? Нет. Но что было делать, если у смерти теперь было лицо Пандоры? — Просто так получается, — повторил он. — Не волнуйся, братик. Шун покачал головой, а потом пулей вылетел из комнаты — скорее всего, потому, что не хотел, чтобы Икки увидел его слёзы. Икки не признавался брату не только в своей безумной связи с Пандорой, но и ещё кое в чём. Он снова почти перестал спать. Ему казалось, что все его нервы натянуты до предела, что пламя Феникса пылает ярче, чем когда-либо раньше, и ему жаль было терять даже миг этого восхитительного ощущения. С каждым возвращением на ту сторону, к Пандоре, это чувство только усиливалось. Он, наконец, начал зримо понимать, что такое — тот самый его мир, о котором она говорила четыре года назад и о котором вспоминала каждый раз, когда он снова умирал. Ему казалось, что он может всё, что для него разнести по кусочку то серое, туманное междумирие и за руку вывести её в жизнь — ничего не стоит. Любовь к ней делала его сильнее, а в голове всё яснее и яснее оформлялся план. В один из безумных вечеров, когда Икки не спал уже неделю, держась только на этом безумном пламени Феникса и кофе, к нему заглянул Сейя. — Тебя Шун прислал, — сказал Икки вместо того, чтобы поздороваться. Сейя пожал плечами и ухмыльнулся. — Ширю сказал бы «Не прислал, а попросил вызвать тебя на откровенный разговор», но я не Ширю. Поэтому да, прислал. Он боится за тебя. — Передай, что бояться нечего, — Икки взял со стола чашку с кофе и щедро плеснул туда коньяка. Почему-то такой коктейль помогал ему при бешеной активности сохранять относительно здравый смысл — лёгкое опьянение было лучше невнимательности от недосыпа. — Со мной всё в порядке. — Да, конечно, оно и видно, — Сейя сел на стул и покосился на чашку. — Хлещешь кофе с коньяком, ночами где-то шатаешься, в каждом бою лезешь на передовую и радостно убиваешься, кажется — специально выбирая самый отвратно-кровавый способ. В последний раз, когда тебе пропороли живот от шеи до паха и все внутренности оказались на земле, даже мне поплохело, что уж говорить о Шуне. Не хочешь его пощадить для разнообразия? Щадил же когда-то. Икки глотнул кофе, размышляя, как ответить. К его удивлению, Сейя сделал то, что не удалось Шуну — почти раскусил его. Ведь правда: как только Икки понял, что длительность пребывания на той стороне зависит от степени изувеченности тела, он специально стал выбирать врагов с самыми кровавыми техниками. Да, это всегда было очень больно, и почти всегда — крайне мерзко. Зато у него было время. — С тобой что-то происходит, что ты не можешь рассказать Шуну, — продолжал Сейя. — Так может, расскажешь мне? Мы никогда не были настолько близкими друзьями, чтобы делиться друг с другом тайнами, но я тебя уважаю. И мне жалко смотреть на то саморазрушение, которому ты предаёшься. Причём саморазрушение в прямом смысле слова. Икки плеснул ещё коньяка, попробовал. Да, ещё сто грамм — и это будет уже коньяк с кофе, а не кофе с коньяком. — Я не скажу Шуну, что бы ни услышал, — пообещал Сейя, и Икки знал, что этому обещанию можно верить. Сейя бывал порядочным придурком, но он всегда держал слово, и если пообещал, что дальше него не пойдёт, значит, так и было бы. Но вместо того, чтобы рассказать ему всё, Икки спросил: — Сейя, ты же любишь госпожу Саори? — Чего?! — вылупился на него тот и густо покраснел. Странно, раньше Икки был уверен, что из них пятерых так трогательно краснеть умеет только Шун. — Какое это имеет отношение к твоему поведению?! — Самое прямое. Представь, что единственная возможность для тебя встретиться с ней — умереть. Минуту висела тишина, такая густая, что Икки казалось, что он слышит скрип мозгов Сейи. Он одним глотком допил кофе и волевым решением пресёк порыв налить в чашку чистого коньяка. — Так, — произнёс, наконец, Сейя. — А ты ведь никогда никому не рассказывал, что видишь в посмертии. Мне понимать это так, что там ты встречаешь кого-то, кого любишь? Больше, чем Шуна? Сначала Икки удивился, а потом вспомнил, что Сейя не знает про Пандору. О том, как ему было больно тогда, после победы над Аидом, знал лишь брат. Остальные были слишком заняты излечением собственных ран. А сейчас Икки вздохнул и решил начать с ответа на последний вопрос. Этот ответ дался ему легко: Икки вынашивал его всё последнее время. Иногда он ловил себя на неприятной мысли, что ищет себе оправданий, но сейчас вдруг пришла уверенность, что так всё и есть. — Шун уже совсем взрослый, — ответил он. — У него своя жизнь, серьёзные отношения с Джун, и ему пора становиться чуть более самостоятельным. Я нянчил его всё детство и всю юность… я не хочу сказать, что это было плохо или мне не нравилось, но всё-таки мы не можем до старости играть в сиамских близнецов. Я люблю его, но не приплетай его сюда. Его это не касается. — Ладно, — Сейя потряс головой. — Допустим. Но почему ты не выбрал женщину… эээ… более живую? — Госпожа Саори, — вкрадчиво напомнил Икки. Сейя выругался такими словами, которых Икки знать не знал, да и не хотел, как и мест, в которых тот понабрался столь цветастой лексики. Потом встал со стула и раздражённо дёрнул ручку двери. — Я уже жалею, что пообещал тебе не говорить ничего Шуну. Стоило бы связать тебя его цепями и подержать в каком-нибудь подвале, пока мозги на место не встанут. У меня всё. — Скажи Шуну, что я люблю его, но он не может мне помочь, — попросил Икки. — Скажи ему сам, придурок, если яиц хватит, — зло ответил Сейя. — Если у тебя есть хоть капля совести… — он осёкся и махнул рукой, после чего вышел, хлопнув дверью. Икки всё-таки налил себе коньяка. У Шуна были огромные полные слёз глаза. Он был младенцем и плакал, глядя на брата такими глазами, потому что Пандора напугала его, называя братиком, а у него был только один старший братик — его любимый Икки. Он был подростком и смотрел такими глазами, потому что Пандора пробудила в нём то, чего он не знал, что ненавидел и чего боялся. И сейчас он, юноша, молодой мужчина, тоже смотрел такими глазами — потому что Пандора снова рушила его мир. Она дотянулась до него даже из посмертия, спустя четыре года после собственной смерти нанесла последний, сокрушительный удар, отнимая самое дорогое, что у него было. Икки видел и знал всё это, но не мог ничего сказать. Кровь хлестала из разорванной артерии, и как бы Шун ни пытался зажать её, остановить кровотечение, как бы ни прижимал к себе тело брата, из которого уже уходила жизнь, какими бы глазами не смотрел — всё это было уже напрасно. Он стал взрослым, и теперь никто, даже он, Икки, не мог ему помочь. Потому что у Икки был свой мир, свой путь и свой выбор. Слёзы брата упали на его лицо, и Икки в последний миг пожалел о принятом решении. Может, стоило бы вернуться, как возвращался всегда, попросить у брата прощения и жить дальше, как жил эти четыре года. Рано или поздно он умер бы естественной смертью и всё равно встретил бы её там, ведь ей оставалось куковать на той стороне ещё долгих двести пятьдесят лет… Икки закрыл глаза и мысленно попрощался с Шуном. А когда открыл — перед ним была пустошь Ёмоцу Хирасака. — Нельзя изменить судьбу человеческой души, — вершитель судеб смотрел, казалось, сквозь Икки. Тому очень хотелось обернуться, но он и так знал, на что, вернее, на кого устремлён его взгляд на самом деле. — Я отдам что угодно, — сказал он. — Забирайте, что хотите. — Что хочу? — переспросил вершитель судеб со странной интонацией. — Кроме жизни, судьбы и души моего брата, — поправился Икки. Он сказал Сейе, что Шуна это не касается, и не собирался от этого отступать. — А у тебя, кроме него, больше ничего нет, — ответил его собеседник и отвернулся. Икки молчал: каким-то чудом, одной из туго натянутых струн-нервов он понял, что разговор ещё не окончен. Ему хотелось обернуться, но он и внутренним взором видел Пандору так ясно, словно она стояла прямо перед ним. Длинное тёмное платье, чёрные волосы — контраст с белоснежной кожей. Искусанные губы — она кусала их, когда нервничала, он — в минуты страсти. Тонкие нервные пальцы, сцепленные в замок. Впервые он даже не подошёл к ней. Знал, что если поговорит — его решимость только окрепнет, но не сомневался, что она сама сделает всё, чтобы его отговорить, чтобы убедить, что она того не стоит. Икки знал — стоит. Показать ей его мир, мир Феникса, стоило любой жертвы. — Нельзя изменить судьбу человеческой души, — наконец произнёс вершитель судеб. — Но каждому воздаётся по его вере. Ты веришь, что можешь спасти её — и ты её спасёшь. Икки поморгал, не веря своим ушам. Все не могло оказаться так просто. Он готовился к долгим уговорам, к мольбам, к любым унижениям — но не к такому быстрому ответу. — Мы не можем отменить её судьбу, но можем обменять. Её судьба на твою. Она отправится на землю, а ты останешься здесь — ждать перерождения двести пятьдесят лет. Да, конечно, во всем этом обязан был быть именно такой подвох, но разве это имело какое-то значение? — Я согласен, — быстро ответил Икки. — Уже? — удивился вершитель судеб. — Не узнав детали? — Главное я услышал, а детали меня не интересуют. Только всё должно быть честно: Пандора отправляется на землю и там проживает столько, сколько ей отмерено. А я сижу здесь и жду нового прихода Аида. — Есть ещё кое-что. Её тела нет, мы не можем вернуть её так, как возвращаем тебя, поэтому она переродится во младенце. Ей будет дана новая жизнь. И в этой новой жизни она не будет помнить ни тебя, Феникс, ни того, что ты для неё сделал. Икки помолчал. Это было неожиданно и страшно. Когда здесь коротала время Пандора, она, по крайней мере, знала, что он помнит и любит её. Каково будет ему в одиночестве? Думать об этом было страшно, но всё равно это не шло ни в какое сравнение с возможностью показать ей свой мир — мир огня вместо привычной серости тумана. — Я согласен, — повторил он. — Что мне нужно сделать? Подписать что-то кровью? Вершитель судеб усмехнулся. — Нет, просто закрой глаза. Икки обернулся и посмотрел в её лицо. А потом закрыл глаза. — Слушай, — Сейя с любопытством рассматривал сидящую у него на руках двухлетнюю малышку, уплетавшую уже третье печенье. — Второй год хочу спросить, да стесняюсь. Ты рыжий, Джун блондинка — откуда у вас дочь такой масти? Джун от тебя, часом, к Ширю не гульнула? — Хочешь хлыста? — поинтересовалась Джун, ставя на стол поднос с чаем. Поинтересовалась притворно-сварливо — они с Шуном оба прекрасно знали, что Сейя шутит. — Или сразу цепей? — Если бы моя жена гульнула к Ширю, Теру была бы смуглая, — небрежно отмахнулся Шун, взяв чашку. — А она светлее нас обоих. Чёрные волосы от дяди просто, — он покосился на стоящую на полке фотографию Икки. Тот ненавидел фотографироваться, на этом снимке тоже получился неважно, но всё равно это была самая любимая фотография Шуна. И одна из самых дорогих ему вещей. — Жалко, что Икки умер до рождения племянницы, — сказал Сейя тоном ниже и потрепал девочку по голове. Та радостно засмеялась. — Мне кажется, он бы её любил. Теру, а, Теру, хочешь конфетку от дяди Сейи? — Никаких конфеток! — подскочил Шун. — Тебе в радость, а нам потом диатез лечи! Пока взрослые препирались, маленькая Теру втихаря взяла с тарелки четвёртое печенье. Икки стоял возле скалы, опираясь на неё рукой, смотрел в туман и ждал окончания двухсотпятидесятилетнего срока.