Шесть лет спустя...

На самом деле Дино терпеть не может разгребать отчеты. Это скучно и неинтересно. Проводить переговоры с другими семьями полезнее в сто крат, но не всегда получается. Что поделать. Привык уже за столько-то лет. Когда ты — единственный наследник крупной мафиозной семьи, выбирать род занятий не приходится. Поэтому сейчас Дино старательно всматривается в мелкий шрифт очередного соглашения и с серьезным видом уверенно ставит подпись на документе. Он должен заботиться о своих людях, и именно такие вот договоры обеспечивают им относительно спокойную жизнь. Если бы только это не было так скучно… В перерывах Дино смотрит в окно. И не узнает деревья и кусты — кажется, здесь должно расти совсем не это… То ли из-за садящегося солнца, то ли просто снова путается между Италией и Японией. В последнее время такое случается слишком часто. Но Дино определил для себя отличительный фактор: Кея редко прилетает, еще реже — остается у него. Ошибиться сложно. — Ты надолго? Но когда Кея рядом, потеряться становится в разы легче. Забыть, где находишься, что делаешь и зачем вообще сидишь в холодной комнате, когда за окном — Палермо припекает жаркое июльское солнце. На землю Дино возвращает тоже Кея. В неизменном черном костюме, наглухо застегнутой рубашке. Дино почти жалеет его. — Самолет завтра в восемь. У Кеи четкие, выверенные движения, холодный взгляд. А еще он ненавидит, когда Дино смотрит на него так — с гордостью учителя и нежностью любовника. Поэтому, поймав мрачный взгляд, Дино отворачивается и продолжает разгребать бумаги. Ромарио из него душу вытрясет, если договоры не будут подписаны к утру. И то, что Дино, в общем-то, его босс, только усугубит ситуацию. — Тсуна что-нибудь передавал? — Я бы давно тебе сказал. Когда Кея легко перекидывает через него ногу и сжимает коленями бедра, Дино замирает… Вдох — выдох. …и улыбается. — Да, точно. Извини, Кея. В последнее время Дино все чаще приходится контролировать себя. Кея никогда не любил нежности, не подпускал к себе за пределами спальни ближе, чем на метр. Сначала Дино не понимал и огорчался. Потом привык и начал улыбаться. Всегда. В любой ситуации. Кею бесила его улыбка, а их драки слишком часто продолжались в кровати. Было только одно правило: не прикасаться друг к другу вне спальни. Кея следил за его выполнением с рвением, достойным, по мнению Дино, немного других забот. — Заслужи мое прощение, травоядное. Дино кажется, что земля перевернулась. Еще через секунду он соображает, что Кея просто хочет подраться. В очередной раз. Такие поединки вполне оправданы — терять форму не стоит даже в относительно спокойное время. Поэтому Дино осторожно откладывает очки в сторону — зрение со временем вовсе не становится лучше — и пытается встать. Только Кея все еще сидит на коленях… — Хорошо. Что предпочитаешь на этот раз? Крыша или сад? — Твой кабинет. Этот стол. А потом Кея резко наклоняется и впивается в его губы жестким поцелуем. Дино едва может соображать, а его руки мгновенно ложатся на чужие бедра, и прежде, чем приходит понимание ситуации, он уже отвечает на поцелуй. Кея кусает его, царапает сквозь рубашку, с корнем рвет пуговицы, и от всего этого у Дино сносит крышу. — Кея… — Заткнись. Чужая рука сжимает его через ткань брюк, и Дино замолкает. Без разницы, сколько раз они будут делать это, на Кею у него всегда одинаковая реакция. Он едва успевает закусить губу, чтобы предательский стон не сорвался. Дино скользит ладонями по чужим плечам, стягивает пиджак, спускает рубашку на локти… А Кея уже опускается перед ним на колени. И Дино окончательно перестает что-либо соображать. У Кеи жесткие пряди. Они колют руки. У него острый язык и невозможно горячий рот. Дино дышит тяжело и часто. В комнате душно, и по виску скатывается капля пота. Дино чувствует, как горячая волна желания захлестывает его с головой. Он подхватывает Кею и укладывает грудью на стол. Бумаги разлетаются. На пол летит новая пепельница, подаренная кем-то из Альянса… — Кея, у меня ничего нет. Он старается, чтобы голос хоть немного был спокойным, но не получается. Так же, как и, собственно, сдерживаться. Голос предательски срывается, а ладони скользят по желанному телу, губы ведут дорожку от шеи и ниже, по выступающим позвонкам, пальцы пересчитывают ребра, заодно проверяя, не появилось ли новых трещин. Сколько они не виделись? Месяц? — Плевать. Давай так. У Кеи сбитое дыхание, и он выгибается совсем уж неприлично, но Дино никак не может решиться. Пальцы, даже смоченные собственной слюной, едва могут протолкнуться внутрь, и Дино боится, так сильно боится, ведь Кея не скажет, даже если Дино его порвет. Просто смолчит, а потом уйдет, все так же ничего не сказав. Потому что гордый. И будет мучиться еще долго, ничего никому не говоря. Черт бы все это побрал! И Дино опускается на колени, гладит, мнет упругие ягодицы. Кея шипит сквозь зубы что-то не совсем приличное, угрожает, пытается пинаться, но быстро замолкает, стоит только почувствовать, как сзади его касается что-то теплое и влажное, что-то совсем не похожее на пальцы. На секунду у Кеи вполне натурально перехватывает дыхание, а потом Дино слышит звук рвущейся бумаги и тихий, почти не слышный стон, но и не думает прекращать. Кея все еще слишком зажат для него, все еще слишком тесный — столько времени прошло… Когда он входит, Кея все еще узкий, но терпеть больше нет сил, и Дино почти сразу срывается в бешеный ритм. Кея хватается за край стола, стонет сквозь сжатые зубы, и подается навстречу, насаживаясь до самого конца. Комната наполняется звуками сбитого дыхания и ритмичных шлепков плоти о плоть. У Дино мысли разлетаются от каждого толчка, и кажется, что он растворяется в Кее — в его стонах, в его движениях, в жаре его тела. Всего этого так много, что Дино почти срывается, но все равно старается растянуть мгновения как можно дольше. Потому что Кее это нужно. Иначе бы он не пришел сюда. Не сейчас. Но Кее, как ни странно, хватает всего нескольких минут. Он выгибается, стонет протяжно, и, кончая, сжимается так, что Дино следует за ним почти мгновенно, изливаясь глубоко внутри. Потом Дино сидит в кресле, пытаясь сообразить, что все-таки произошло, а Кея, приглушенно ругаясь, вытирается его рубашкой. Дино не выдерживает и улыбается. — Не ржи, конь. Еще раз забудешь про презерватив — забью до смерти. Улыбка Дино становится шире. — Я же предупреждал. Кея смотрит на него возмущенно и зло. Такой знакомый взгляд… Дино поднимается и подходит ближе, пытается обнять. — Руки убрал. Кея скидывает его руки, отворачивается, но Дино все равно подходит в плотную и обнимает его со спины. И Кея вдруг расслабляется. Он вздыхает тихо, почти незаметно, и Дино шепчет на грани слышимости: — Я тоже тебя люблю. * * * Кея не может уснуть. Он встает с разворошенной кровати и выходит на балкон. Дино там, в комнате, тихо сопит во сне, а Кея смотрит на звезды и понимает, что стал слишком мягок. Почти превратился в травоядное. Сначала едва не сплоховал на миссии, сейчас вот едва не раскис в присутствии Каваллоне. Такое поведение… никуда не годится. Савада приходил с утра. Весь такой отглаженный, в стильном итальянском костюме — делал перед всеми вид, что Босс. Но к нему пришел только с Гокудерой, и Хибари по одному взгляду Правой руки понял, что случилось что-то серьезное. И то, что Савада распинался, уговаривал, оправдывался уже ничего не значило. Свою просьбу он изложил предельно ясно. Избавиться от семьи Мела. А Гокудера, уже позже, когда Савада вышел, как бы незаметно уточнил: избавиться надо ото всех. До единого. Хибари ехал на встречу с их Боссом под прикрытием — вроде как на переговоры, но когда вошел в кафе, перестрелка началась сразу, причем не по вине Кеи. Но все это ничего не значило. В конце концов, все в этой семье были лишь жалкими травоядными. Хибари справился быстро. А потом отправился в их родовое имение. В семье Мела было два десятка здоровых, взрослых мужчин, которые вполне себе пытались противостоять ему. Они стреляли в него, пытались вырубить дубинками из-за поворота, сопротивлялись как могли. Когда поняли, что не справляются, просили пощадить женщин и детей. Глупцы. Как будто сами не знали, что мафия никого не может жалеть. В семье Мела был почти десяток взрослых женщин, которые, не смотря ни на что, также пытались помешать Хибари. Они защищались из последних сил. Они смотрели на него глазами, полными ненависти и злобы, они хотели избавиться от него раз и навсегда, чтобы он никогда больше не угрожал их семьях, их родным, их детям. В семье Мела было четверо подростков, семеро детей в возрасте от пяти до десяти лет и двое новорожденных младенцев. Их лица никогда не сотрутся из памяти Кеи, как бы он ни храбрился. Хибари ни секунды не сомневался, что сделал все правильно во время операции. Он выехал оттуда с чувством выполненного долга, он спокойно ехал по узким улочкам. Только стоило выехать на трассу, как едва не потерял управление, но смог-таки вырулить на обочину. И проблевался в ближайших кустах. Потому что то, что он сделал, было правильно. И еще никак не мог избавиться от мысли, что на такие задания все чаще теперь Савада отправляет Ямамото вместе с тем длинноволосым придурком из Варийского отряда. Кея закрывает глаза и позволяет себе тихий вздох. За окном даже в такой час где-то носятся машины — слышно, как надрывно гудят моторы, как скрипят на поворотах тормоза. Город живет своей жизнью, и его влияние заметно даже здесь, в окрестностях особняка Каваллоне, который, специально по просьбе Босса, отстроили за пределами городской черты. Сейчас Кее как никогда не хватает его привычного тихого Намимори. Но Италия не Япония. Савада оценил его усилия на совете. Собрал всех, обсудил, похвалил. Хибари там, само собой, не было. Просто после всех этих совещаний Ямамото Такеши зашел к нему «в гости» и все улыбался так радостно, с надрывом, обсуждал слова Савады, передал поздравления с успешно завершенной миссией. Хибари так и не понял, что он в нем искал, но зато то, что было нужно самому Кее, в парне просматривалось отлично — взгляд убийцы. Холодный такой, почти пугающий. Мертвый. Ямамото, видимо, что-то такое почувствовал, потому что тогда усмехнулся: — Гадко, правда? - И, отвернувшись от Хибари, продолжил, — Я в первый раз всю ночь уснуть не мог. Трясся как осиновый лист. А Скуалло мне оплеух надавал и сказал, что потом пройдет. Не так цеплять будет, вся эта дрянь в душе устаканится, успокоится. Он вздохнул. Взъерошил волосы и криво улыбнулся. — Не знаю. Меня до сих пор цепляет. И Хибари этого было вполне достаточно. Кея крепко сжимает кулаки. Хочется прямо сейчас подраться, чтобы эти чувства внутри улеглись. Секс, конечно, тоже выход, но Каваллоне вроде как спит… — Кея, ложись в кровать, а? Холодно. Каваллоне почти не слышно подходит сзади и уже привычно обнимает, пристраивая подбородок на его плече. Кея не хочет признавать, но с ним и правда становится теплее. Дино теплый как утреннее солнце Италии. — Руки убери. Кея пытается произнести это твердо, но получается устало, и Дино хмурится, пытается поймать его взгляд. — Что случилось? — Ничего. Не хочется показывать перед Конем слабость. Где-то в глубине души Кея, конечно, понимает, что Дино сможет облегчить эту тяжесть в груди, но именно перед ним он не может позволить себе быть травоядным. Возможно, поэтому Ямамото на такие задания ходит с варийским придурком — вероятность провала операции резко уменьшается. — Хорошо. — Дино тяжело вздыхает и крепче обнимает его, так, что Кея чувствует, как сильно и уверенно бьется чужое сердце рядом. — Но если что-то вдруг случится — я рядом. У Кеи расслабляются руки. Он слегка откидывает голову назад и шепчет тихо, почти не слышно: — Я знаю. Италия не Япония. Здесь все отличается от его родного Намимори: другой язык, другие порядки, другие люди. И Кея бы давно уже разнес здесь все к черту, но… Здесь всегда есть его человек. Кея знает, в какой бы сложной ситуации он не оказался, Дино будет рядом. И Кее этого вполне достаточно.