мафия

Белый способен свести с ума каждого, кто знает, что мир цветной.

      Когда Люси открыла глаза, то сквозь туман разглядела лишь невыносимую белизну: белый потолок, белые стены, белая мебель. Правую руку заломило в локтевом сгибе и подумалось, что та тоже, верно, белая. Люси попробовала переложить её поудобнее, но что-то на уровне запястья мешало. Она попыталась сфокусировать взгляд, но белая реальность упорно расплывалась. Руки и ноги не слушались, голова булыжником вдавилась в подушку, словно мышцы совсем ослабли и радиус обзора сгустился до небольшого пятна — тоже белого. Пересохшие губы еле шевелились, но ни один звук так и не вырвался сквозь них: то ли она оглохла, то ли онемела. Кто-то склонился над ней. Лица она так и не узнала — тьма вернулась слишком быстро, но это совсем не огорчало.       Люси хотела бы не просыпаться совсем.       И сколько ещё таких недопробуждений было, Люси никогда не узнала, но в какой-то миг ей удалось поднять руку и сорвать кислородную маску с лица. С губ сорвался так долго хранимый крик, оказавшийся на деле хриплым шёпотом:       — Кана!       Сразу в поле зрения оказалось довольно чёткое лицо. Никогда раньше и никогда после Люси не видела, чтобы Эльза плакала. Её рука, дрожа, потянулась к подруге, но вскоре бессильно упала вниз, так и не достигнув цели. Вскоре набежали люди в белой униформе и мир для Люси вновь погас.       И теперь это казалось несправедливым.       Прошло ещё много дней, прежде чем Люси смогла сохранять своё сознание в рабочем состоянии больше получаса. И теперь она полулежала на горе в подушках и взору открывалась вся палата. Хотя ничего интересного там не было: пол, стены, потолок, минимальный набор мебели. Конечно же, всё ненавистного теперь белого цвета. Рядом с кроватью едва слышно гудел какой-то современный агрегат, следящий за всевозможными параметрами её организма. Никакого телевизора, ноутбука, телефона, да даже ни одного яркого пятна. Хорошо хоть почти все трубки из её тела уже удалили, да и с физиологическими потребностями она стала справляться самостоятельно.       Из посетителей к ней пускали только Эльзу. Было странно видеть ту в белоснежном халате и таком же платке, скрывающим волосы. Иногда просто до безумия хотелось сорвать эту нелепую косынку и увидеть каскад алых локонов — просто чтобы убедиться, что другие краски ещё остались в этом мире. И Люси тянулась рукой, иногда обеими, вперёд, вверх, ещё и ещё, настойчиво, через боль, словно без этого не жить. Не дотягивалась. Руки почти не слушались, жили своей вялой жизнью и плевали на потуги мозга вернуть себе контроль.       Ног Люси вовсе не чувствовала и в первые дни её очень волновал вопрос их существования, и она заставляла Эльзу проверять каждые пять минут. Сейчас перестала. Недоверие поселилось в её голове, ведь на все вопросы Эльза отвечала лишь рассказами о сегодняшней погоде да расхваливанием предстоящего обеда или ужина. Когда же белая тоска окончательно доводила Люси до помешательства, она начинала выдёргивать из вены катетер или расцарапывать давно зажившие ссадины и ранки или кусать распухшие губы. Одна-единственная капелька красной крови возвращала к реальности и давала надежду вырваться из этого белого ада.       В ад другой.       День, когда Люси перевели в обычную палату, она стала считать первым в её новой жизни. Ноги вопреки опасениям оказались на месте, переломы почти зажили и ей разрешили вставать и даже ходить. Первые шаги, которые Люси сделала при помощи Эльзы, принесли столько радости и восторга сколько раньше она и не испытывала. Через несколько дней она дошла до туалета и увидела себя в зеркало.       Она провела рукой по голове, не поверив так часто обманывавшим раньше глазам, ладонь вместо шелковистых локонов наткнулась на жёсткий ёжик, потом нащупала провал в голове и какие-то нитки. Искры в глазах угасли, лоб нахмурился, губы задрожали. Но ни одной слезинки так и не выкатилось. Доктор сказал, что это от обезвоживания, и она послушно принялась пить всё, что ей приносили. А заодно и есть. И принимать лекарства. И заниматься с инструктором, Эльзой, медсестрой, врачом. Она больше не желала терять ни один из дней своей жизни.       Эльза по прежнему появлялась в халате и платке и в один из дней руки Люси окрепли и обнаглели настолько, что сорвали дурацкий головной убор. Только вместо ожидаемых алых волн тот явил гладкую бледную кожу.       — Зачем… — голос снова пропал и лишь губы Люси беззвучно шевелились.       — Они мне просто надоели. Да и после шапки всё время магнитились. Теперь очень удобно! — Эльза говорила что-то ещё, а из глаз Люси катились горькие слёзы. Доктор потом сказал, что это к выписке.       И, правда, через несколько дней Люси долго возили по разным кабинетам, проверяя на разнообразных аппаратах функции её организма, потом её посетила целая толпа маститых профессоров, истыкавших и так многострадальное тело иголками и молоточками и доведших до истерики своими некорректными замечаниями. И, наконец, Эльза ответила на вопрос волновавший Люси всё это время:       — Кана. Она не вышла из комы. Извини.       — Это Лексус выстрелил? — Люси услышала то, что её сердце уже давно знало, но всё равно отрицало.       — Нет, — Эльза встала и подошла к окну, — он не смог. Оказывается, они встречались. Не из-за денег или информации, а по-настоящему. По крайне мере так говорит Дреяр, — она повернулась к Люси лицом, — сама понимаешь, что теперь не проверишь…       — Тогда… Как? — а голос всё же задрожал. Пусть кома не смерть, но ведь явно прошло уже много времени и с каждым днём надежды остаётся всё меньше. Но больше всего Люси боялась услышать не это.       Эльза смотрела молча, не моргая совсем, затем умудрилась выпрямиться ещё больше и, наконец, ответила:       — Пантерлили и Джувия выстрелили одновременно. Но дело не в этом. Вы рухнули с высоты около метра, но снизу оказалась она, а на дне камни, и металлические конструкции, видимо оставшиеся после укрепления тайника. У неё перелом черепа в затылочной области с внутричерепным кровоизлиянием, но после трепанации черепа она так и не очнулась. Ты сама была без сознания почти четыре дня, потом ещё месяц находилась в реанимации, потом твоя нелюбимая палата без раздражителей и, наконец, здесь, — она обвела комнату рукой, — уже два месяца.       — Какой завтра день? — Люси впервые осознала, как много времени уже прошло с того злополучного дня.       — Завтра начинается июль…       — Мне надо подумать, — Люси сжалась в комок, уткнувшись в собственные колени, чтобы занимать как можно меньше места в этом грёбаном мире, — одной.       Кажется Эльза посерела и сжала кулаки, но всё же ушла. Уже в дверях она не сдержалась:       — Чтобы ты не решила, я всё равно буду рядом.       — Ну да, у тебя же пожизненный контракт, — если бы Люси только знала, как больно ранят обронённые небрежно слова.       Эльза, наверно, долго не решалась войти — Люси слышала её неровные вздохи и шуршание пакетов и гул шагов, но язык не поворачивался позвать. Люси хотела бы, чтобы она больше не приходила, как не приходят другие, те кого она считала подругами, или даже врагами. Теперь спустя столько дней вынужденного нахождения в одиночестве она поняла насколько это страшно. Как это больно, не физически, но столь ощутимо, будто рвётся в груди сердце и ты смотришь на пропитывающую одежду алую кровь, но не можешь даже закричать.       Тогда она, Люси, была всем нужна, пусть не ради самой себя, из-за денег, статуса, может быть, тела, но даже такое внимание оправдывало никчёмность жизни, а теперь? Теперь Люси — бесполезная.       И она уткнулась в подушку — страшно.       Страшно вновь увидеть пустые равнодушные глаза других людей, а особенно Эльзы. Если бы она ругалась, кричала, обвиняла, да хоть била, то Люси было бы легче. Даже ненависть казалась ей приятнее безразличия.       Громко хлопнула дверь и Люси вздрогнула, от резкого звука забилось сердце в самом горле и неловко лежащая подушка упала на пол. Когда Эльза успела подойти, Люси не заметила, но ощутив тепло чужих обнимающих рук разрыдалась.       Эльза прижала к себе сильнее.       — Почему? Скажи мне, почему? — Люси так и не нашла сил повернуться лицом, но слова полились вместе со слезами. — Почему же так больно! Почему?!       Люси трясло так, что спинка кровати застучала об стену, а дрожащие руки подруги сжались совсем сильно, оставляя на теле синяки, — больно! Невыносимо больно от того, что всё кончилось так плохо, да даже оттого, что всё это безумное, но приятно наполненное светом и теплом, адреналином, волнениями, грязью и невыносимо долгими пробежками время просто закончилось… Больно… Как же больно…       — Когда же она закончится эта боль?       Эльза долго не отвечала и лишь бестолково гладила по спине, выступающим лопаткам, чуть отросшим золотым волосам.       — Закончится? Никогда, никогда больше эта боль не выпустит из своих острых коготков твоё сердце. Она будет иногда затихать, прятаться в самом дальнем уголке твоей души, чтобы однажды ударить с ещё большей силой прямо под дых. Больно… Потому что не бывает бывших друзей. Потому что ты жива, ты не успела простить! Потому что ничего не вернуть.       Совсем обессилившая Люси так и заснула, вцепившись в чужие руки, продолжая всхлипывать и стонать.       Следующий день казался вначале таким же стерильно-белым как и предыдущие и Люси разрывало изнутри тоской и пустотой, потому что проснулась она одна. И было так тихо вокруг, будто она вообще осталась единственной на всей земле. А ещё Люси вспомнился тот вечер, когда она решилась на подобную глупость. Вновь забило дрожью. Люси ведь просто хотела уехать, сбежать, стать кем-то другим и жить дальше в спокойствии серых обыденных дней, не задумываясь над потребностями других людей. А ведь они все считали её своей подругой, почти сестрой — родной.       И что теперь?       Осторожный щелчок закрывающейся двери выдернул из тяжёлых мыслей — Эльза. У Люси в груди дёрнулось и зачастило — как хорошо, что она пришла!       — Расскажи ещё, — Люси тут же затормошила подруга, стирая слёзы. — Я так много пропустила. Как Мира? А Леви? Как они Гажила поделили? — теперь они лежат вместе под одним одеялом. Кажется, так же было и на первом курсе, когда отключали отопление.       — Знаешь, Гажил всех удивил. Он пригласил Миру на романтическое свидание, зарезервировав целый ресторан. Ну, помнишь, тот, у которого на крыше веранда в розовых сердечках. Он купил кольцо с огромным бриллиантом…       — В пять карат? Или три?       — Да не знаю я! Какая разница сколько карат, если Мира его с этой веранды и скинула, заявив, что он ей надоел.       — В том и разница! Если бы мне на помолвку кольцо с трехкаратным бриллиантом предложили, я бы его тоже с крыши скинула. За неуважение!       — До чего ты избалованная всё-таки! А Гажил между прочим обе ноги сломал и в соседней палате целый месяц провалялся. Одна Леви довольна была. Бегала к нему каждый день, даже ночевала там. Книги вслух читала, с ложки кормила.       — Так он и руки что ли сломал?       — Пока нет. Но ходят слухи, что Мира и руки пообещала переломать, если он к Леви будет невнимателен.       — Мире, наверно, очень тяжело. Ведь он не был для неё мимолётным увлечением.       — Если она ещё кого-нибудь потеряет, то точно с катушек слетит, и никакие таблетки не помогут. Поэтому она так жестко поступила с Гажилом.       — Скорее она так поступила с собой.       — Может быть. Но это её решение. Зато она перестала при встрече с Эльфманом кидаться на него с ножом, а ещё кто-то видел её вместе с Бикслоу.       — С этим мордоворотом? Ну да, она всегда любила брутальных мужчин!       Люси почти смеялась, это почти немного царапало в горле, но слёзы больше не текли, а порой ей казалось, что всё это она видит своими глазами, будто тоже была там.       Но Люси там не было. Её нигде, кроме этого белого ада, не было и, наверно, это правильно.       За окном ночное небо взорвалось разноцветными звездами. Магнолия захвачена летним фестивалем, наверно, полна влюблённых парочек, счастливо прижимающихся друг к другу, и весёлых детей, подпрыгивающих от восторга, а может все девчонки сидят на берегу реки и загадывают желания, как это делали раньше.       Все кроме…       Люси непроизвольно вздрогнула при очередном хлопке и, наконец, на улице, наконец, затихло.       — Эльза… — осторожно позвала Люси, — можно я ещё спрошу?       — Конечно. Я больше не буду ничего скрывать.       Люси в свете уличных фонарей казалась совсем прозрачной, нереальной и Эльза поспешила схватить её за руку. Вдруг да растает?       — Почему Джувия тоже выстрелила. Она не сказала?       Эльза закутала дрожащую девушку в одеяло вместе с собой. Так надёжнее.       — Сказала, — Эльза прислонилась лбом к голове Люси, — что сама тебя убьёт. Потом.       Теперь ей осталось лишь с удивлением смотреть на безудержно смеющуюся Люси.       — Хорошо, что хоть кто-то не изменяет себе, — прошептала она, утирая слезы, теперь уже сладкие. Они снова улеглись рядом и Эльза ещё долго шепотом рассказывала новости:       —  Лексус пьёт по чёрному или гоняет по трассе на своей Ямахе. Ободрал уже всю шкуру, Пантерлили пытается его отвлечь, но пока безрезультатно, поэтому всеми делами клана управляет сам. У них теперь в два раза больше территорий, Тайпан почти весь скрывается, Доминанта едва держится. Думаю, с помощью той заварухи с твоим наследством Драконы неплохо их проредили.       — Получается, я была всего лишь приманкой?       — Скорее, обманкой, — Эльза осторожно погладила по волосам и поправила сбившееся одеяло. — Кстати, я как-то последила за Шарли по просьбе Венди. Она встречалась с Пантерлили, но они вели себя как отец с дочкой. Может, конечно, меня засекли… Не верю я в такое всё равно, но зато они обе приняли опеку семьи.       — Как же? — Люси беспокойно заворочалась. — Мы же собирались уехать отсюда, — и вскоре сорвалась на крик, — совсем! Начать новую жизнь!       — Извини, Люси, — Эльза даже встала, потом словно передумала уходить, легла обратно, прижимаясь лбом ко лбу, — никто, кроме тебя, не хотел уезжать, да и сейчас не хочет.       Нет, Люси больше не плакала, лишь сглатывала жутко горькую слюну и давилась словами. Она вообще-то давно догадалась, только не хотела признавать.       Люси изначально была бесполезной и от этого уже не отмахнуться даже наличием тех самых бумаг, что искала Кана, потому что той они уже пригодятся.       В белом аду прорвало крышу и стены медленно, но неотвратимо пропитывались грязно-красным.       Люси должна была сказать Кане сразу, но теперь, похоже, она встретится с отцом сама и в лучшем мире.       Утро следующего дня казалось прекрасным — ясным, чистым, ярким. Да Люси любое утро готова считать прекрасным, если только это день выписки, а тот, наконец, настал.       — Ты точно не хочешь ни с кем встретиться до отъезда? Девчонки расстроятся, они всё время рвались проведать, но врач запретил все посещения.       Люси громко вздохнула — хочет, но не может. Она была не готова встречаться с теми, кто так много на самом деле значат для неё.       Люси боялась, что тогда не уедет, а ей очень нужно уехать куда-нибудь совсем далеко и попытаться стать кем-то другим, раз уж эта Люси не оправдала ничьих надежд.       — Хорошо. Тогда подожди, пока я получу документы и сразу поедем на вокзал. Лексус открыл тебе счёт, на первое время должно хватить.       — Эльза! — Люси окликнула подругу уже в дверях — одна мысль беспокойно точила в груди. — Не уезжай со мной. Останься, здесь майор, он ведь что-то значит для тебя…       Эльза смеялась так громко и неестественно, что у Люси разболелась голова.       — Эта сволочь, — взгляд подруги приобрёл ту жёсткость, что, верно, может пробить и доспехи, — найдёт меня даже в аду. Вот увидишь, он нам ещё надоест.       Пожалуй, Люси хотела бы узнать историю их знакомства — но не сейчас. И Люси открыла наугад книгу, пытаясь вникнуть в слова, но те ускользали, расплывались, таяли, поэтому стук в дверь не застал врасплох, хотя удивил.       Люси никого больше не ждала.       А он зашёл с огромным букетом алых роз. Ослепительно красивый, безукоризненно одетый. Люси уже и забыла, каков он, а вот сердце всё вспомнило сразу, безумно затрепыхавшись в клетке из рёбер. Было так легко принять решение, прячась за белыми стенами после столь долгой разлуки, а вот превратить в жизнь, глядя в оказавшиеся всё же любимыми глаза, практически невозможно.       — Привет, — Грей присел на стул, напряжённый до предела, как струна, — я…       Подавшись вперед, она закрыла его рот своей ладошкой и, упрямо сжав губы, заглянула в глаза. Люси силилась не заплакать перед ним, а то не поверит.       — Пожалуйста, ничего не говори, — в груди так больно, но, наверно, Мире было ещё больнее рвать по живому связывающие красные нити, — я уезжаю сегодня. Навсегда.       Грей лишь прихватил губами ладонь — побежали искрящие мурашки, дёргая сердца в безумном ритме.       — Прости, — последние слова дались Люси с трудом, поэтому пришлось прокричать их, — Я БОЛЬШЕ НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!       И мир не лопнул, и не остановилось сердце, лишь тишина — вязкая, мутящая насела ватным полотном, давя и грудь, и голову в тисках, и мерно затикало, словно минутная стрелка, в чужих зрачках.       — Пожалуйста, — Люси и сама не слышала себя, кажется, шевелила губами, перебирая слова, как чётки, — пожалуйста, уходи.       Люси ведь не выдержит больше.       — Если когда-нибудь, — его хриплый голос резанул по ушам, — если когда-нибудь тебе будет нужно кого-нибудь убить или побить, что-нибудь украсть или разрушить, то я всегда к твоим услугам, — он наклонился, и теперь его губы почти касались её, опасно обжигая ледяным дыханием, — если ты снова захочешь испытать ту боль, что я тебе дарил, то только свистни…       Грей резко выпрямился и неторопливо направился к двери. Он так и не обернулся и Люси была благодарна за это — лучшего подарка он оставить не мог.       Люси больше не плакала, словно все слёзы израсходовала раньше, щипало, раздирало в глазах сухой солью, прожигающей глубокие дорожки, но ни один всхлип так и не выплеснулся наружу. Потому что резало между рёбер что-то другое — болезненно-неприятное, острое, но очень яркое и совсем не цвета крови.       Может быть, ну, может же быть, что Люси не бесполезная, что Люси нужная?       — Люси! — окликнула от входной двери Эльза. — Нам пора!       И Люси зажмурилась изо всех сил, до слепящих разноцветных кругов, потом открыла глаза — её мир перестал быть белым: алые всполохи чуть отросших волос Эльзы, кипящая киноварь роз, безбрежная синь неба, сочная зелень куртки, неуёмная чернота чемодана.       — Да, я готова, — книга в потёртом серо-жемчужном переплёте так и осталась на белоснежном полотне смятой постели.       Однажды Люси за ней вернётся, чтобы дочитать ту историю, а может начать новую, если, конечно, в той остались ещё незаполненные страницы.

Конец.