Пока России нет дома

— Нет.       Ну хоть соизволил произнести слово полностью. Уже прогресс. Россия устало вздохнул и ушёл на кухню — ставить чай. Отрешённо глядя в окно кухни, Иван размышлял, почему же его все так ненавидят. Разве он хотел сделать кому-то что-то плохое? Разве он хотел обидеть, допустим того же Гилберта? Нет. А они злятся. На что?       Снова вздохнув, Брагинский принялся разливать чай по кружкам. Пруссия молчал, как всегда не хотел разговаривать, ведь Россия не понаслышке знал, каким приставучим в общении может быть Гил, когда говорит не с ним. Нет, это даже не обижало, лишь заставляло задуматься. Да, у них за их долгую жизнь не раз были разногласия, но у кого их не было?.. Почему с другими он общается нормально, а с Иваном нет? Почему нет этой ненависти в глазах, когда он смотрит на других своих бывших врагов? Разве Брагинский сделал ему что-нибудь такое, что бы Байльшмидт не мог простить всю жизнь? А ведь он мог, однозначно мог.       Россия недобро ухмыльнулся, прокручивая в голове, что он мог бы сделать с Пруссией за всё это время. Иван знал много способов сломать даже самую сильную личность. Но для чего это было ему? Чтобы подтвердить эти слухи о нём как мировом зле?..       С другой стороны, как говориться, если тебя незаслуженно обидели - вернись и заслужи. Гилберт уж через чур зарывается, слишком привык к тому, что терпеливый и добрый внутри Брагинский ничего ему не сделает. Он совершенно не уважает Ивана. Даже не боится. Презирает, ненавидит. Провоцирует, хоть сам этого и не видит.       Разве он не знает? Бойтесь гнева терпеливого. Разве не понимает, что если у России переполнится чаша терпения, то это конец всем окружающим, кто всё время злил его? А кто постоянно находится рядом, от кого исходят неприкрытые лучи ненависти, так непонятной Ивану? Эх, Пруссия...       Брагинский очнулся от своих мрачных дум, когда на ногу ему стало что-то капать. Что-то горячее. Россия моргнул, пытаясь понять, откуда взялась эта жидкость, оглядел стол, весь залитый свежезаваренным чаем. Иван чертыхнулся и принялся вытирать чайные лужи.       Сначала Россия вздохнул, потому что вспомнил, что там, в кресле, замерзает новоиспечённый снеговик, дожидаясь свою кружку с чаем, но потом вспомнил, что Гилберт даже рад, что Брагинский ушёл надолго, и снова вздохнул. Всё таки это его немного, да угнетало.       Тем временем не раз упомянутый Байльшмидт икать не собирался, только открыл банку пива, устроившись поудобнее в кресле и раздобыв пульт от телевизора. Цветастый калейдоскоп из телеканалов мерцал перед глазами Пруссии, которого уже клонило в сон от этой вакханалии.       Через несколько минут появился и Россия с чаем, успешно проигнорированный задремавшим Гилбертом. Иван отрешённо заметил, что Байльшмидт, когда не ворчит и не прожигает взглядом, довольно милый. Даже ворчит мило, когда Брагинский отнимает недопитое пиво и накрывает пледом.       Россия наклонился к лицу безмятежно спящего Пруссии, разглядывая спящего. Гилберт этого не замечал, он отогрелся, ему даже было уютно, несмотря на то, что это дом Брагинского. Но своеобразная идиллия была разрушена звонком в дверь, звучащем непристойно громко в этой тянущей тишине, повисшей между Россией и Пруссией, своеобразном перемирии между этими двумя. Иван дёрнулся при этом резком звуке, как будто его застали за каким-то непристойным занятием, а Байльшмидт конечно же тут же проснулся, небрежным жестом скинув плед. Звонящий не унимался.