Если не можешь уснуть

— Ты, — говорит, — какой-то странный сын, как будто и не мальчишка вовсе, зачем тебе спицы, а? Улыбаешься только, молчишь, как я и просил: если скажешь что-то, то, конечно, пропадёшь, как все прялки в какой-то там стране в каком-то там году, тогда ещё принцесса на сто лет заснула, вот бедная, столько стихов сочинить могла, яблок насобирать; и упадёшь, как белый медведь в полынью, только ты и куда-нибудь на Юпитер, совсем без друзей будешь, нельзя так, это грустно, уж я-то знаю сам и знал других — те ещё глупые, глупые мальчишки, ну стыд такими быть, какие из них получаются. — Сын, — прерывает, — нитки тебе для чего, почему серо-синие, ты море вязать собрался, так, что ли? Улыбаешься снова, счастливее, и качаешь головой: ну что за народ эти взрослые, почему если синий, то море с небом; за них, взрослых, тоже стыдно иногда, они как будто не жили вовсе на свете, как будто не просили хоть немножко шерсти у морских барашков. — Каких овец, чего ты придумал, парень, — сердится, — ну, знаешь, это уже слишком, иди и сам стриги этих медвежат, вот прямо чем хочешь стриги! — понижает голос, и я даже удивляюсь, меня трудно удивить, ты знаешь, но взрослые, даже иногда взрослые бывают понятливо-понимающие: — Эй, смотри, какая вещица у меня есть; знаешь-знаешь-знаешь, что это такое? Это ножницы специальные, чтоб облака обстригать — или цветы у мамы в садике, ну, эти, как их? Васильки и вьюнки. Смеёшься, как будто на качелях просидел двадцать тысяч часов подряд (так оно и есть; ты больше прокачаешься ещё, конечно, но сейчас, когда тебе семь и у тебя в ушах, в волосах, внутри — ты сам — ветер, это всегда самый большой рекорд), бежишь ко мне, в сад, я сижу у колокольчиков и вроде бы даже задумываюсь: — Нет, наверно, ножницы нам не нужны, чего только папы ни придумают; мы сами у барашков и (вчера, кстати, проснувшихся) медведиц шерсть попросим, чтобы она не стала лишней пеной или весенним снегом, а потом, зимой, будем прясть — я как раз из той безымянной страны прихватил одну настоящую прялку, ха, смотри, как будто правда знал). * Мы — на полу, у ног — пёс, в руках — спицы деревянные, точь-в-точь как надо, даже вот та зарубка на кончике нужная, и если за неё цепляются нитки — ты смеёшься, и это важно, чтоб кто-то смеялся, как же нам без этого связать/придумать серебристо-китовое море (взрослые иногда всё-таки правы, синий — зима, июньская ночь и тот одинокий поющий кит, и я сто тысяч лет пробуду маяком в этом море, но не признаюсь, нет, в их правде, я тоже немножко взрослый, потому и упрям; что делать, чаю хочется). А ножницы оставим. Будем вырезать васильки по весне.