Если не можешь уснуть

Ри бежит вниз по улице, за спиной у неё крылья паутинные, пыльцовые, фейские; значит: взаправдашние, значит: ветер опять будет клянчить: «Дай полетать, дай полетать, я тебе Сияние занавесками сделаю, хочешь — в Африку понесёмся, хочешь — к морю; леденцов тебе подарю, обязательно виноградных и вишнёвых, только дай, дай мне чуточку полетать!» Ри бежит, а на небо сумерки опускаются; присматривается и понимает: что вы, какие сумерки, это кто-то сок ягодный пролил, а пуху теперь на него липнуть и в облака складываться, и крыльям за них цепляться, не летать больше, потому что темно и немножко жутко. Ри бежит и на ходу прячет крылья в рюкзак, помнит: долго с ними за спиной нельзя ходить, можно простудиться, и потом никакие солнца не помогут, будь их хоть двести тысяч (все солнца ведут в Африку, а Африка так далеко, что мама, наверное, будет очень волноваться, а папа опять станет смотреть в свой телескоп и увидит какую-нибудь звезду, подумает, мол, я такой был, дочка такая растёт. Подумает — и расстроится). Ри бежит, бежит, а в рюкзаке крылья бьются вторым — и самым важным! — сердцем, и становится незачем дышать; пахнет имбирным лимонадом, бузинным мёдом. Ри не бежит больше, стоит тихонько, а мимо мчатся мальчишки на велосипедах — быстрее ланей, звонче смеха на Рождество, пестрее ниток в прапрабабушкиной корзине; у мальчишек тоже есть крылья, разные, как картинки в книжках. Ри берёт ветер за руку, поправляет на нём шарф красный, смотрит, отрастил ли свои крылышки, тонкие, как звёзды в августе, и отпускает его в Африку; он смеётся, самый счастливый в мире ветер. «Не забудь вернуться к ужину», — кричит Ри.