Эффект Снов

Джеймс выдохнул ароматный дымок, от которого немного першило горло, и спустил крошечный бычок в унитаз. Затем он закрыл узкое окошко и слез с унитаза, на котором стоял все время, пока курил косяк. Ну, не косяк, а так, баловство сплошное: крошечная самокрутка, как раз такого размера, чтобы монотонная работа не казалась скучной, а мысли веселой бабочкой перепархивали с воспоминаний о клевых сиськах подружки на мечты об утреннем косяке на крыше больницы. Мужчина натянул плотные синие перчатки и выкатил тележку уборщика в больничный коридор. ― Мистер Вега, вы должны были начать уборку уже… ― старшая сестра Хакетт взглянула на элегантные часики, ― шестнадцать минут назад! Если это еще раз повторится, мне придется вычесть это время из вашего табеля. ― Виноват, мэм! Больше не повторится, мэм! Разрешите приступать к уборке, мэм?! ― в лучших армейских традициях гаркнул Джеймс. Вредная стерва сморщила носик и махнула рукой вместо ответа: мол, что с тебя взять, укуренный полудурок, а Джеймс толкнул дверь первой на этой смене палаты. После увольнения из армии и выписки из госпиталя он почти сразу же устроился на работу уборщиком в тот же самый госпиталь. Работа ему нравилась, особенно после того, как он добился перевода в отделение для особо тяжелых пациентов. Для этого пришлось пройти специальные курсы и получить разрешение на уборку биологически активных веществ, а к этому относились все биоматериалы и телесные жидкости, но игра стоила свеч, потому что в окружном военном госпитале Гуэрта Мемориал, Вашингтон, округ Колумбия, под особо тяжелыми пациентами подразумевались тяжело раненные солдаты, которые не то что ходить, говорить-то иногда не могли и большую часть времени проводили в странном оцепенении под капельницами с раствором морфина. Джеймсу оставалось лишь полировать машиной и без того идеально-чистые полы в бесконечных коридорах, вытирать невидимые пылинки с перил кроватей и подоконников в палатах и, совсем редко, убирать пустые стаканчики из-под кофе. Коридоры в Гуэрта Мемориал были бесконечными, потому что на страже интересов дядюшки Сэма в самых разных концах земного шара стояло огромное количество солдат, а стаканчиков ― мало, потому что герои-инвалиды в мирной жизни были мало кому интересны. Джеймс аккуратно закрыл дверь в палату, которую только что убрал даже не взглянув на дремлющего на постели человека ― такая уж эта жизнь, омбре, не для всех в ней найдется даже капля сочувствия. Так, переходя из палаты в палату, Джеймс продолжал уборку. Все, кто видел огромного, накачанного детину, с забитыми татуировками руками и тусклым взглядом, сразу и без сомнений списывали его в ряд тихо тронувшихся умом. Это было не так. Джеймсу этого очень хотелось, но рассудок упорно не хотел покидать его даже под напором тетраканабинола. Работа уборщиком давала приятное ощущение того, что хоть что-то в этой жизни он может улучшить и упорядочить. Было нечто утешающее, даже придающее уверенности, в том, как по его воле пол приобретал блеск, а с хромированных перил и ручек исчезали следы пота и кожного жира. Джеймс с удовольствием отметил, что время, должно быть, уже приблизилось к одиннадцати: ему осталось убрать лишь две палаты в коридоре слева от пункта дежурной сестры и, совсем скоро, он сможет впасть в благостную медитацию, полируя пол в коридоре. После этого стукнет полночь, он сможет сделать небольшой перерыв и съест сандвичи, которые упаковала ему на работу его чика и, может быть, умудрится сделать пару тяг в туалете, снова стоя на унитазе и выдыхая в открытую форточку. Приятное течение мыслей прервало нечто неслыханное: в палате напротив кто-то громко разговаривал. Джеймс мстительно подумал о том, что сейчас прибежит сестра Хакетт и прекратит это святотатство, но той все не было, и он стал против воли вслушиваться в диалог, рисуя бесконечные восьмерки на поверхности тумбочки куском микрофибры. ― О, Джон! Прошу тебя, пойми меня, я очень тебя любила, и сейчас ты мне бесконечно дорог, но я ТАК не могу! Не могу, понимаешь?! Женщина сбилась на всхлипы, которые вот-вот готовы были перерасти в рыдания. ― Мири, бога ради, не плачь. Конечно же, я все прекрасно понимаю. Прошу тебя ― не казнись. ― Но Джон! Я чувствую себя так бесконечно виноватой перед тобой… Не могу простить себе, что я могу… ― Мири, ты заслуживаешь лучшего, того, чего я уже не смогу тебе дать. Я очень ценю все, что ты сделала и делаешь для меня, но ты права ― лучше будет, если мы расстанемся. Ты не можешь оставаться привязанной ко мне всю оставшуюся жизнь, ты должна двигаться дальше, прошу тебя… ― в голосе мужчины были усталость и печальное осознание происходящего. А еще, самое удивительное, искреннее всепрощение. ― Джон, я не заслуживаю, просто не заслуживаю такого, но прошу ― прости меня! Ты ведь правда простишь меня, Джон? ― Мири, мне не за что прощать тебя. ― О, Джон… ― снова тихие всхлипы. Мужчина и женщина замолчали, Хакетт так и не появилась. ― Мири, тебе пора. Уже поздно, нечего сидеть со мной всю ночь напролет. Медсестры тут очень внимательные… и симпатичные, ― мужчина грустно хмыкнул. ― Господи, ты никогда не изменишься! ― с нотками истеричного смеха тихо ответила ему женщина. ― Я обязательно прослежу за твоим лечением, Джон. То, что мы расстались, совсем не значит, что я выброшу тебя из своей жизни. Теперь, больше чем когда либо, ты ― моя ответственность. Я обязательно навещу тебя через пару дней, думаю, с хорошими новостями. ― Прости, Мири, но мне сейчас немного затруднительно представить, о каких хороших новостях ты можешь говорить в данной ситуации. Вега снова удивился, что мужчина оставался спокойным и даже миролюбивым. Вопреки распространенному мнению, тяжелобольные или травмированные люди совсем не преисполненные благодарности кроткие ангелы, скорее уж злобные и истеричные эгоисты, требующие постоянного внимания от уставших вконец родственников и супругов. ― Поверь, не все еще потеряно, как ты сейчас можешь думать. И я тебе это докажу! ― в голосе женщины появилась целеустремленность и, кажется, облегчение. Да, облегчение: наконец-то ситуация для нее прояснилась и она четко могла видеть цель, к которой теперь будет двигаться. Послышался шорох одежды, Джеймс перестал пытаться протереть дыру в тумбочке и, любопытствуя, выглянул в коридор через приоткрытую дверь. В палате было темно, и он не боялся, что его заметят. То, что он увидел, удивило его едва ли не больше, чем то, что Хакетт не прекратила святотатственный шум. Дверь палаты распахнулась ― именно распахнулась ― и в проем уверенно шагнула высокая женщина с умопомрачительной фигурой. На пороге она оглянулась на своего, невидимого Веге, собеседника, взметнув блестящую лавину длинных, черных волос: ― Я докажу тебе, Джон, поверь! Ответа, по крайней мере слышимого, не последовало, и женщина, которую называли Мири, шагнула в коридор. Джеймс прикипел взглядом к невозможной груди, мягко покачивающейся от движений, и глубоченному декольте футболки под белой облегающей курточкой. На прекрасном лице была трагичная целеустремленность, а глаза блестели от слез. Мири была прекрасна. Но как только она сделала шаг в коридор и увидела, что он пуст, чувства схлынули с ее лица, оставив после себя облегчение. «Вот же сука», подумал Джеймс, встряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения. Женщина брезгливо потерла кончики пальцев правой руки, которой закрывала двери, друг о друга, сложив их в щепотку, и деловито-спокойно пошла к лифту. Перемена, произошедшая в ней, вызвала в Джеймсе такое омерзение, что он даже не нашел в себе сил восхититься безупречной задницей и крутыми бедрами, затянутыми в тугие белые брючки. Вместо этого он в очередной раз с теплотой подумал о пухлых щечках своей подруги. Не писанная красавица, но для него ― самая лучшая на свете. Вега вышел в коридор и замер в нерешительности. Палата, из которой только что вышла Мири, была пустой в начале его смены. Он там убирал. Значит, беднягу Джона привезли за то время, что он убирался в остальных палатах. По-хорошему, он должен был бы сейчас помыть полы в коридоре и отправиться на заслуженный перерыв. После перерыва ему полагалось убрать палаты и вымыть пол в другом крыле, справа от холла с сестринским постом и лифтами. Без малейшей возможности незаметно узнать, кто же такой Джон и что такого ужасного с ним стряслось, в эту смену. Крохотный паразит любопытства начал подтачивать равнодушие, вызванное травкой. Джеймс решил, что раз уж он стоит в двух шагах от двери, то просто быстро заглянет, на всякий случай, может, стаканчик остался после посетительницы. Просто секундочку глянет на этого Джона. Стоило ему, однако, сделать полшага в сторону двери и прищуриться, чтобы прочитать фамилию раненного на табличке, как чертова Хакетт выросла, словно из-под земли: ― Мистер Вега, что вы делаете?! ― Сестра Хакетт, мэм! ― Джеймс от неожиданности забыл даже об удачно придуманной стаканчиковой отмазке. ― Перестаньте орать, пациентам нужен покой, и это госпиталь, а не чертова армия, ― грозно прошипела Хакетт. ― Не стоит тревожить капитана, мойте пол и убирайтесь на перерыв, черт бы вас побрал. Вега уже был готов проорать свое неизменное «Да, мэм! Разрешите приступать, мэм!», но тощая Хакетт так грозно поджала губы и выкатила глаза, что бедняга просто вдохнул и забыл выдохнуть. Закатывая глаза и вздыхая, Хакетт удалилась на пост, а Джеймс стал медленно катать машину для мойки полов взад-вперед по коридору. Каждый раз он вынужден был делать поворот возле двери в палату капитана, которого звали Джон и фамилию которого он так и не мог прочитать из-за того, что табличка нещадно бликовала. К началу перерыва в двенадцать шестнадцать (Я не шутила о том, что вычту пятнадцать минут из вашего табеля!) это настолько растравило его любопытство, что прекрасные сандвичи из ржаного хлеба с грудинкой, соленым огурчиком и домашним майонезом просто не полезли Джеймсу в горло. В добавок ко всему вобла Хакетт восседала на посту зорким дозорным, и сделать даже махонькую затяжечку было совершенно невозможно. От внутреннего умиротворения не осталось и следа, в душе бурлила ненависть к сестре, Джону, его подруге и всему миру. После обеда пришлось убирать вторую половину коридора и драить пол. Только на рассвете Хакетт умотала не пересменку и Джеймс, наплевав на всякую осторожность, потопал прямо к манящей двери. «Шепард», лаконично сообщила ему табличка. Значит, капитан Джон Шепард. Все равно, что Джон Доу из морга. Имя и звание были настолько безличными, лишенными всякой информации о личности обладателя, что любопытство Джеймса разгорелось еще больше. Совершенно уверенный в том, что капитан Шепард спит в наркотическом забытьи морфиновой капельницы, Вега без стеснения и лишних предосторожностей широко открыл двери и наконец-то посмотрел на таинственного капитана Шепарда. Сначала Джеймс ничего не понял. В палате горел дежурный свет в изголовье кровати, едва освещая мужчину, лежащего под простынею, кардиомонитор и маленький дисплей на стойке капельницы. Ничего особенного. Обычная палата. Обычный набор оборудования. Иногда его даже больше. Довольно молодо выглядящий капитан. Очень привлекательный, кстати: волевой подбородок, полные губы, правда, посеревшие и растрескавшиеся теперь, скулы, от которых сошла с ума наверное рота девчонок, ежик машинной стрижки с тонким росчерком шрама над бровью. «Чего же этой курве не хватало?» подумал Вега. Неправильность того, на что он смотрел, была настолько фундаментальна, что его мозг, затуманенный любопытством и злостью, никак не мог ее осознать. Мерзкое ощущение ускользающего от понимания ужаса щекотало напряженные чувства Джеймса. Словно паутинка, прилипшая осенним днем на лицо ― вроде не страшно, но противно до ужаса, потому что знаешь ― где-то на конце сидит крохотный паучок, который возможно будет ползать по твоим волосам или одежде, невесомый и незаметный, даже после того, как паутинку уже смахнул рукой. Пробежавшись по очертаниям тела на кровати, взгляд Джеймса снова вернулся к лицу капитана. Невероятно синие глаза внимательно и изучающее смотрели на Джеймса. И тут до него дошло. Увидев, как расширились от испуга его зрачки, капитан вопросительно выгнул бровь. Обалдевший Вега с дуру выдал самый глупый вопрос: ― Как же ты дрочишь? ― А ты прям готов помочь мне, солдат? ― в тон ему ответил мужчина. В любой неожиданной и непонятной ему ситуации Вега всегда сбивался на поведенческие схемы, вбитые в его подкорку в армии, а тут еще Шепард говорил спокойно и уверенно, как командир, за которого хочется умереть со счастливой улыбкой на лице, за которым в огонь и в воду. Так что Вега, вытянувшись в струнку, лихо откозырял: ― Сержант Вега, сэр! ― Капитан Шепард. Вольно, сержант. Честь отдать не могу, для меня это… ― капитан Шепард сбился, но через мгновение иронично закончил, ― затруднительно. Вега опустил руку, вскинутую к голове, и не мог, пытался, но не мог оторвать взгляда от тела капитана. ― Знаешь, сержант, я бы не отказался от небольшой добавки обезболивающего, всю ночь заснуть не могу. У вас тут что, нехватка морфия? Чертовски болят. ― Кто ― болят? ― недоуменно спросил Вега. ― Руки и ноги. Осколочная граната ― мерзкая штука, скажу я тебе, сержант. Мгновение ― и у тебя на костях мясной фарш. Мерзкая боль. ― Эээ… Локо, твои руки или даже ноги болеть не могут, поверь. ― Поверь, они болят. Еще как болят. И не смей больше так называть меня, фамильярности я не потерплю, сержант. ― Но, Л… капитан Шепард, сэр, ― Джеймс замялся, ― Я не могу. Он вспомнил о заныченном и не выкуренном косяке. ― Могу разве травки предложить, ― он все еще не мог оторвать взгляда от того, что скрывала простыня. ― А травка помогает от фантомных болей? ― Моему лейтенанту оторвало ступню в бою. Выше косточки. Мы наложили жгут, а кость торчала наружу. И он визжал как свинья, которую режут, ― Вега словно снова очутился на той чертовой плантации мака в Афганистане. ― После травки он хоть орать перестал. Мы сидели по уши в маке, и у нас не было другого обезболивающего кроме травки, мать ее. ― Ладно, гони косяк, пока сестра не вернулась. Только вспомнив оторванную ступню лейтенанта и маковое поле, Джеймс Вега смог про себя произнести ужасное: у капитана Джона Шепарда не было ни рук, ни ног. От правой руки осталась крохотная и туго перебинтованная культя. Левую, кажется, удалили вместе с плечевым суставом, потому что плеча тоже не было, была лишь странной формы вмятина, закрытая марлевой повязкой. Ног тоже считай не было, ни стоп, ни лодыжек, только верхняя треть бедер, а может и того меньше. Чудовищные провалы под простынею, которой медики стыдливо накрыли Шепарда, подчеркивали отсутствие конечностей. Вега сглотнул вязкую слюну: «Конечностей, мать их»: ― Прикурить вам, сэр?

***

«Прошло уже девять лет. Девять гребаных лет с того самого дня», подумала Эшли глядя в окно. За девять лет за окном каждый год менялись растения, высаженные в поле. На второй год были подсолнухи. Затем свекла. Фасоль. Сурепка, но производство масла для биотоплива не принесло ожидаемой прибыли. Картошка, ну, хоть картошки у них в тот год было полно… Снова фасоль. Затем год поле гуляло. В прошлом году они попробовали растить люцерну, но это было самым проигрышным ходом за всю историю фермы. Но кукурузы не было никогда с того самого года. И вот, в этом году, как и девять лет назад на поле росла кукуруза. Бесконечное море кукурузы: высокой, мощной, с темно-зелеными листьями и тугими початками. Урожай обещал быть отличным, как и в тот год. Эшли перевела взгляд на небо, усеянное южными звездами ― яркими и близкими. Сжав в руке крестик, который неизменно носила на шее, Эшли подумала: «Отец, что же мне теперь делать? Как всегда, ты напортачил и бросил меня разгребать это дерьмо. Что же мне делать?». Эшли оперлась плечом на раму окна в маленькой мансардной комнатке обветшалого фермерского дома, затерянного в бескрайних полях Айовы. Ночь была душной и полной таинственного звездного света безлунья. Совсем, как девять лет назад, тогда… …тогда Эшли зло взглянула на собственное опухшее от слез лицо и искусанные губы в зеркало заднего вида, оставила ключи от старенького пикапа за козырьком от солнца, выбралась из машины, вытащила баул из открытого кузова и быстрым шагом пошла к автобусу. На станции людей почти не было, Иден был маленьким городишком, центром которого была баптистская церковь, ярым прихожанином которой уже девять лет являлся ее отец. Бывший морпех, после увольнения из армии пару лет кочевал по захолустным городишкам штатов, и Эш кочевала вместе с отцом. Мать умерла когда ей было пять, до десяти она росла в семье с еще семью приемными детьми, где воспитанники рассматривались лишь как средство заработка. В десять она узнала, что у нее есть родной отец и без сожалений покинула государственных опекунов. Жизнь с отцом никогда не была легкой. Сержант в отставке плохо представлял, как нужно воспитывать дочь, зато отлично знал, как муштровать солдат. За два года путешествий в поисках заработка с отцом, Эш научилась отлично стрелять из более чем десяти разных видов оружия, изучила приемы рукопашного боя и то, какое количества льда нужно добавлять в стакан с виски. И еще научилась тому, что отец вечно вляпывался в неприятности, и самым главным для них было вовремя спетлять из очередного городка или поселка, в котором практически все население горело желанием их прибить. А затем они приехали в Иден, чтобы заработать на покраске старой деревянной церкви и не сумели убраться вовремя. Отец уверовал. Вернее, встретил местную прихожанку Катрин и уверовал, что сможет осесть и начать нормальную жизнь. Первые пять лет и правда показались Эш жизнью в райском саду. Ее новорожденные сводные сестры были милыми детишками с которыми было приятно возиться, а Катрин бесконечной добротой и лаской сумела отогреть сердце диковатой Эш. Затем Катрин умерла. Сгорела меньше чем за полгода от рака. Отец запил круче прежнего, на шестнадцатилетней Эш осталась ферма, никогда не приносившая большого дохода и пять младших сестер, старшей из которых было почти пять, а младшей всего несколько месяцев. Следующие четыре года были сущим адом: Эш пыталась сводить концы с концами в хозяйстве и заботиться о детях, а отец, когда не был вдрызг пьян, пытался выстроить их в шеренгу перед верандой и вел пространные разговоры о том, как важно чувствовать плечо товарища. Потом девочки подросли, а отец скатился до состояния тихого алкаша, напивавшегося вдрызг еще до полудня, и стало полегче. Однако Эш еле дождалась момента, когда ей исполнился двадцать один год и она смогла завербоваться в армию. У нее было крепкое здоровье, хорошие физические данные и она легко прошла все тесты. И вот, наконец-то, сегодня, она уедет из Идена. Уедет, чтобы никогда больше не видеть опротивевшего дома и бесконечного поля кукурузы за окном. ― Эшли! Эшли, детка, подожди! ― Отец Солус, ― Эшли обернулась на голос. Ее торопливо догонял приходской священник. Шофер автобуса уже запихнул ее баул в нутро автобуса, а она сама уже собиралась подняться по ступенькам в салон. ― Не стоит отговаривать меня. Элли уже почти девять. Она справится. Вы им поможете, так же как и мне. Я просто не могу остаться здесь, поймите! ― Эшли, детка, отговаривать тебя ― бесполезно! ― отец Солус, растрепанный, уже стареющий мужчина, отличающийся худобой и длинными тонкими руками и ногами, отрицательно тряхнул головой. ― Но вот так сбегать от всех ― неправильно, неприемлемо для искренне верующего. Прими верное решение ― Господь укрепит тебя на твоем пути. Я ― благословлю тебя на принятие правильного решения. Каким оно будет ― зависит от тебя. Мы ― это выбор, который мы делаем, ― отец Солус кивнул головой, словно соглашаясь с собственными словами. Шофер, уже занявший свое место в кабине, неодобрительно поглядывал на Эш. Она уже одной ногой ступила на подножку. В больших, навыкате глазах отца Солуса Эшли прочла нечто недосказанное, будто добрый отец Солус разрывался между желанием сказать что-то еще и промолчать. Эшли не стала спрашивать. Вся ее сила воли ушла на то, чтобы собрать вещи и приехать на автовокзал. Она прекрасно понимала, на кого оставляет девочек, которые стали ей родными сестрами, но остаться ― значило навсегда застрять в бесконечных полях, всю жизнь ходить по одним и тем же улицам, ездить по одним и тем же дорогам, видеть одних и тех же людей. Это значило обречь себя на проживание чужой, не удавшейся жизни, постоянную борьбу за выживание на ферме. Значило что она, как и все девушки, кто не сбежал из Идена в колледж, если хватало денег, либо в Давенпорт работать уборщицей или посудомойкой в ресторане, если денег не хватало, рано или поздно выйдет замуж за одного из местных парней, которые потихоньку пьют пиво дни на пролет в баре и раз в год, на осенней ярмарке, садятся в трактор, чтобы выяснить у кого мощности под капотом больше. И несколько раз в год она будет заниматься быстрым и неловким сексом с мужчиной, от которого ее будет воротить, а когда наконец-то забеременеет, они оба будут рады прекратить это и разъедутся по разным комнатам. Эта жизнь пугала Эшли до одури, видеть, как отец заживо гниет от выпивки было ужасно, ферма вызывала лишь отвращение и служба в армии была ее билетом в большую и новую жизнь. Поэтому Эшли не желала знать, что же так хочет и в то же время боится сказать ей отец Солус. ― Эшли, твой отец ― умер, ― Солус пожевал тонкими губами. Эш замерла. До свободы оставалось полшага. Полшага в чрево запыленного автобуса и весь ужас однообразной и монотонной жизни останется позади навсегда. Шофер недовольно посигналил. Эшли убрала ногу со ступеньки и поставила ее на пыльный асфальт. Разжала руку, сжимающую поручень. И пошла к старенькому пикапу. За спиной ругался шофер, которому пришлось снова выбираться из кондиционированного воздуха кабины в полуденную жару Иденского дня, чтобы отдать отцу Солусу ее багаж. Эшли шла к машине и думала только о том, что готова бросить девочек с пьяницей-отцом, на захудалой ферме, готова забыть и несчастного алкоголика, и почти-сирот, готова сбежать от общины, которая всегда помогала ей, но не готова обречь своих сестер на жизнь в приемных семьях. Слишком уж хорошо она знала, что любая родная семья, даже самая неблагополучная с точки зрения общества лучше, чем даже самая лучшая приемная. Она слышала, как отец Солус пыхтит и тащит ее вещи, слышала, как с шипением закрылись автобусные двери в ее большую новую жизнь. «Отец, что же мне теперь делать?»… …Эш тряхнула головой и поняла, что не сможет заснуть. Тогда, девять лет назад, они разругались с отцом насмерть. Он был категорически против ее отъезда и службы в армии, она ― против его пьянства и удушающей монотонности захолустной жизни. Тогда она ушла наверх, в свою комнату, собирать вещи в старый отцовский баул и копить ненависть ко всем вокруг в себе, чтобы таки уехать следующим утром. Она не знала, что пока проклинала всех и вся, рыдая и кусая губы в кровь, отец напился и пошел на кукурузное поле, по которому так любил гулять. Она понятия не имела о том, что ветряк на водокачке, которую странным образом построили посреди поля, сломается, механизм заклинит, и чертова машина день напролет будет качать воду, заливая поле. Она представить не могла, что пьяный вхлам отец, напившись, упадет и заснет в поле, лицом вниз, и захлебнется в грязи. Утонуть посреди кукурузного поля в Айове. Что ж, отец всегда и везде умудрялся попасть впросак. Эш тихонько спустилась по ступенькам на первый этаж, по пути заглянув в комнаты девочек. Старшая ― Элли ― была единственной обладательницей собственной комнаты. В этом году она заканчивала школу и собиралась поступать в колледж. У нее были самые высокие баллы в классе и неплохие шансы получить стипендию. Девушка спала, держа в одной руке современный мобильный телефон, который Эш подарила ей весной на день рождения. Наверное, снова переписывалась с подругами допоздна, решила Эш. Дальше была комната Ники и Кендис. Две девчонки, шестнадцатилетние близнецы. «Так и не сложили вещи в шкаф», подумала про себя и печально улыбнулась Эш. Весь вечер сегодня сестры отчаянно спорили, что наденут завтра в город ― они втроем собиралась скупиться в супермаркете и заодно сходить в кино в соседнем городке. Она тихонько подошла к третьей комнате ― Хоуп и Тэмми. Одна уже почти взрослая ― семнадцать, другая еще почти ребенок ― пятнадцать. Их комната забита игрушками вперемешку с глянцевыми журналами, Тэмми даже еще спит в обнимку с любимым мистером Картером ― рыжим и полысевшим от проявлений детской любви медвежонком. Убедившись, что все в порядке, Эшли вышла на веранду. Дом стоял на краю поля, и дорога как раз заканчивалась у его входных дверей. Женщина печально посмотрела на дорогу, по которой так никогда и не сбежит из этого дома. Ночь была безлунная, но звезды сияли ярко, и видно было далеко. Эш завернула за угол дома. Широкая веранда с крышей кольцом охватывала весь дом. Любимым местом Эшли было кресло-качалка, стоявшее как раз под окном ее комнаты, с которого можно было любоваться полем. Странным образом Эшли, ненавидевшая постылое поле, со временем полюбила его. Оно тянуло и манило ее, ей нравилось просто смотреть на огромное открытое пространство. Иногда ей казалось, что сама материя реальности в поле истончается, становится похожей на старую фотографию из газетной вырезки, только ткни пальцем ― и будет дырка. Эшли подошла к креслу-качалке. Она слышала, как где-то слева и спереди поскрипывает медленно покачивающий лопастями ветряк. Девять лет назад она почти сбежала из этого дома. В этом году из него сбежит Элли. Еще через пару лет уйдет Хоуп. Потом Ники и Кэндис. И, наконец, кроха Тэмми. Она позволит им уйти, потому что очень любит своих девочек, слишком сильно любит, чтобы позволить им остаться. А она останется. Будет стареть в этом доме, вместе с этим домом и этой фермой. Если только… не порвет старое газетное фото, падающей звездой пронеслась в сонном сознании странная мысль. Эшли медленно сошла со ступенек веранды и, как была, босиком и в шортах с футболкой, ступила в кукурузное поле. Она медленно шла между темных, почти черных шершавых листьев, которые слегка покачивались на ветру. От неровного звездного света и этих покачиваний Эш казалось, что она видит неясные тени среди сочных стеблей. Ритмичное поскрипывание ветряка и душная жара погрузили ее в странное оцепенение, она шла и шла через поле и не очень удивилась, что, когда споткнувшись, поднялась ― кукуруза превратилась в густой кустарник со странными листьями, а футболка и шорты ― в плотно прилегающую к телу бело-красную броню. Ее руки привыкли к оружию с детства, поэтому она даже не заметила, что у нее в руках теперь была странной формы винтовка. Что удивило ее ― так это то, что одна из странных теней, которые она стала замечать еще на кукурузном поле ― начала стрелять в нее. Но у нее не было времени долго удивляться: Эш бросилась на землю, затем перекатилась в укрытие за валун и открыла огонь по противнику.

***

― Прости меня, братишка, ― прошептала Тали, ― я знаю, тебе не очень-то и хорошо, но, думаю, от этого хуже не будет. Она надела тонкую цепочку с небольшим кулоном на шею мужчины, сидящего напротив. Кулон был не совсем правильной округлой формы, с большим отверстием посередине, через которое и продевалась цепочка. На самой пластине серого металла были выгравированы странные угловатые письмена. В целом, кулон выглядел как кустарная поделка с закосом под этнику. Тали же, однако, прекрасно знала, что кулон был мощным амулетом. Хранить кулон у себя она не могла, поэтому необходимо было найти для него временного хозяина. И именно этому человеку, как казалось Тали, хуже от кулона не станет. Куда уж хуже. Она ласково погладила черные и густые, с нитками ранней седины в висках волосы. Голова мужчины под ее прикосновением послушно наклонилась вниз, но, как только Тали убрала руку, снова вернулась в прежнее положение, взгляд золотисто-карих глаз остался таким же расфокусированным, а из уголка безвольно приоткрытого рта на синюю футболку капнула слюна. При виде этого Тали решительно поджала губы и окончательно уверилась в правильности своего решения. Кулон просто медленно выпьет того, кто носит его, и ее несчастный двоюродный брат просто однажды не проснется. Это будет самым лучшим выходом для него самого и его родителей. ― Прощай, Кайден, ― тихо прошелестела Тали и быстро вышла из комнаты. Высокий и грузноватый мужчина продолжал сидеть на стуле и смотреть в окно: руки неподвижно лежали на коленях, без попыток вытереть слезы, катившиеся по щекам. ― Тетя Джен, я так рада, что смогла повидаться с вами до моего отъезда, и рада была повидать Кайдена, ― зачастила Тали, прощаясь с теткой. Тетя Джен была именно той канадкой, образ которой представляют люди по всему миру, произнося это слово: высокая, крепко сложенная, русоволосая, с загорелым и немного обветренным румяным лицом и ясными глазами. ― Я тоже очень рада видеть тебя, детка, ― кротко улыбнулась тетя Джен. ― Неужели ты действительно так спешишь? Уже почти обед, побыла бы еще немного, посидела бы с Кайденом. Знаешь, у него бывают и хорошие дни, он даже гуляет возле дома и ест сам… ― в голосе тети Тали услышала нотки истерики и еще раз убедилась в том, что поступает правильно. Ее двоюродный брат, Кайден Аленко, в девятнадцать лет убил тренера школьной команды по лакроссу, капитаном которой являлся. С тех пор, и уже больше десяти лет, он пребывал в кататоническом ступоре, вызванном сильной психической травмой. Звезда школы, умный и общительный парень, просто перестал говорить и двигаться, реагировать на слова других людей. Родители Кайдена испробовали всевозможные методы лечения, но все было напрасно: взгляд их сына так и остался пустым, как в тот день, когда его нашли в спортзале, с кулаками, сбитыми до костей, и с ног до головы забрызганного кровью человека, которого он забил до смерти. Тали казалось, что кто-то злой щелкнул переключателем, и лампочка внутри Кайдена перегорела. Ей казалось ― именно перегорела, а не просто потухла. В тот момент Тали впервые осознала то, насколько хрупка человеческая жизнь, и то, что гораздо большую и важную часть человека невозможно увидеть или потрогать. В то время она была еще почти ребенком, только начинавшим становиться подростком и открывающим для себя новый и захватывающий собственный внутренний мир. Именно поэтому то, что произошло с Кайденом, так впечатлило Тали. Раньше она думала, что люди умирают тогда, когда умирает тело. Так случилось с ее бабушкой, которую она смутно помнила: она просто перестала появляться в ее жизни. С этим было трудно смириться, но легко понять. Человека нет, и ты его не видишь, не касаешься живой теплой кожи, не слышишь запаха, к которому привык. С Кайденом все было наоборот. Его тело осталось прежним, живым и теплым, но та неуловимая суть, которую называют духом, душой, исчезла. Понять это было невозможно, принять ― невыносимо, и она начала свое путешествие в поисках ответа. Самым близким, как ей казалось, состоянием к тому, в котором пребывал ее брат, был сон. Она испробовала все возможные техники от контролируемого сновидения, практикуемого в европейской традиции, до развешивания ловцов снов навахо. Не все ее эксперименты были так же невинны, как индейские ловцы снов, и безопасны для здоровья. Уже почти отчаявшись, Тали наконец-то встретила того, кто поведал ей истину о сновидениях и стал ее судьбой ― Ригара Зору. В семье Тали всегда считали черной овцой, но брак с цыганом закрыл перед ней двери домов почти всех родственников. Кроме разве родительского дома, в котором к тому времени жил лишь ее отчим, и дома тети Джен, его сестры. Тали нравилась кочевая жизнь в трейлере. Она никогда не была особо привязана к вещам и комфорту. Гораздо больше, чем прекрасный вид из окна гостиной в обрамлении модных штор ее привлекала возможность самой стать частью пейзажа, хотя для этого иногда приходилось мерзнуть у костра, мокнуть под проливным дождем или жариться на солнце. Однако награда в виде дивного рассвета над зимним океаном или радуги, а то и бурной летней грозы была неизменна и живительна. Кочевая жизнь в Яви была лишь отражением ее паломничества во Снах. К сожалению то, что она узнала от Ригара и его народа, и ее собственные находки, убеждали ее все больше в том, что вернуть Кайдена назад, в Явь, оттуда, где бы он ни был, невозможно. Все это время Ригар не мешал ее поискам, не пытался направить ее в нужное русло. Лишь неизменно повторял: «Любовь моя, наши судьбы неразрывны, и ты сама задашь мне нужные вопросы, когда наступит время». За это Тали была бесконечно благодарна ему и, в конце концов, ее поиск и его ответы привели ее в комнату Кайдена с древним амулетом в руках. ― Мне бы очень хотелось, тетя Джен, но я не могу. Сегодня вечером мне нужно вернуться на нашу стоянку, а ехать далеко, нужно выезжать сейчас… ― Ох, детка, ― вздохнула тетя Джен, ― но ты же знаешь, мы всегда тебе рады, и я и Грис, ― тетя погрустнела, ― и Кайден, даже если ты этого и не замечаешь, ― женщина через силу снова заулыбалась. ― Все в порядке, тетя Джен, ― Тали легко коснулась ее плеча, ― я правда в порядке, и все те сплетни, что ходят обо мне и о том, чем я занимаюсь ― абсолютное, наглое и завистливое…. Преуменьшение! ― внезапно закончила она, и они обе рассмеялись уже старой шутке. ― Знаешь, Тали так изменилась, сынок, ― говорила Джен с сыном, зайдя к нему в комнату тем же вечером, чтобы уложить спать. ― Совсем взрослая женщина, такая красивая. Всегда была немного странной девочкой, но… Знаешь, теперь эта странность превратилась в таинственность. Она привычными движениями сняла с сына грязную футболку, запачканную за обедом яичницей и помидорами, которые все же вывалились из его рта. Кажется, еще пролилось несколько капель сиропа, но они были совсем незаметны. Джен скрутила футболку в руках и засмотрелась на сына. Она заметила на его шее цепочку и висящий на ней кулон, о котором говорила Тали. Эта девочка всегда была полна странных идей и мыслей. Тали. Встреча с ней, приемной дочерью брата, всколыхнула в ней противоречивые чувства, которые она предпочитала прятать глубоко на задворках сознания, загораживая их повседневными хлопотами. Тали, которую она знала с детства, действительно выросла в красивую молодую… Женщину. Да, именно женщину, зрелую и уверенную, а не девушку, все еще ищущую свой путь. Девушкой она было до встречи со своим мужем… как же его там… нахмурилась Джен, ах да, Зора, Ригар Зора. Именно эта череда перемен заставила ее осознать то, чего она была лишена все эти годы. Джен наконец призналась себе, что не видела, как ее сын превращается из эмоционального и мечтательного подростка в целеустремленного юношу и потом в сильного, уверенного мужчину. Вместо этого Кайден соскользнул в детство. У нее на руках остался вечный младенец, который требовал постоянного ухода и заботы. Кайден ел, если его кормили, ходил, если его вели за руку, сидел ― если усаживали на стул и лежал ― если укладывали на кровать. Он никогда не проявлял недовольства или радости, просто оставался в том положении, в котором его оставили, с открытыми и глядящими в никуда глазами. Джен подозревала, что если просто оставить его, то он умрет, глядя на чашку с водой так и не напившись, в луже собственных испражнений. По ее щекам покатились слезы. Она так боялась того, что ее мальчик однажды уйдет из дому, так страшилась этого именно в тот год, ведь Кайден уехал бы в Торонто или Ванкувер ― учиться и жить вдали от нее, от ее дома в сосновом лесу на тихоокеанском побережье. Теперь же, на протяжении многих лет, ей казалось, что ее страх таким образом отразился на судьбе сына. Слезы уже текли вовсю, Джен всхлипнула и утерлась синей футболкой. Она испытывала бесконечную любовь и иррациональную вину перед сыном, и в то же время обиду на него, за то, что лишил ее возможности видеть свое взросление. ― Она бы тебе понравилась, сынок, я уверенна, хотя, не стану скрывать ― она не та невестка, о которой я бы мечтала, ― сквозь слезы усмехнулась Джен. Она быстро вытерла лицо и грудь сына влажной губкой а потом вытерла насухо полотенцем. Надела чистую футболку. Привычно подняла со стула и за руку подвела к кровати. Уложила, укрыла одеялом. Погладила по щеке. ― Спокойной ночи, сынок. Затем Джен вышла из комнаты и выключила свет. Она так ни разу не посмотрела сыну в глаза. Уже давно не могла сделать этого, потому что пустота, которую она видела в его взгляде, была отражением пустоты в ее собственной душе. Она боялась, что сама, неведомым ей образом, обрекла себя на эту пустоту именно тем, что так боялась ее. Именно из-за этого и еще, возможно, шальной надежды смертельно-больного, который идет к знахарю, она решила оставить подарок Тали. Кайден остался лежать в темноте. Это не была совершенная пустота: на ночном небе ярко сияли крупные северные звезды, лес вокруг дома тихо шумел ночными звуками, прислушавшись можно было различить едва слышный прибой океанских волн, однако мужчина, лежавший на кровати, никак не реагировал и не двигался. Через некоторое время его глаза закрылись, но еще несколько часов ничего не происходило. Джен уже давно спала в своей комнате, приняв снотворное, Гриса Аленко в эту ночь дома не было, его, инженера-нефтяника задержала работа на буровой. Время перевалило за три часа утра. Мужчина на кровати внезапно глубоко вздохнул, глазные яблоки под закрытыми веками задвигались, будто он глядел на что-то во сне. Затем дыхание спящего участилось, на лбу и висках выступил пот. Мужчина сбросил с себя одеяло и заворочался в постели. Иссиня-черные, зачесанные назад и довольно длинные волосы растрепались по подушке. Внезапно его крупное тело выгнулось невероятной дугой, и по комнате пронесся громкий стон. Затем судорога отступила и несколько минут мужчина просто лежал на кровати, затем перевернулся на бок, поджал колени и скрестил руки на груди ― приняв позу, напоминающую положение человеческого зародыша. Его дыхание постепенно выровнялось, пот высох, оставив разводы соли на футболке.

***

― И вот она и говорит: «Готова поспорить, у вас отличный набор генов, я бы родила детей от вас!». И через полчаса мы уже трахались в ее шикарной тачке! Шепард и Вега безудержно расхохотались. Эта была уже третья ночь, когда Джеймс тихонько проскальзывал после смены в палату к капитану, осторожно подтыкивал ненужный летом плед, свернутый валиком, под двери, тихо открывал окно и курил травку с Шепардом, пока ночная сестра была на утренней пересменке. Шепард оказался веселым парнем. Травил байки из своей жизни, рассказал вот, как познакомился с той, кого Джеймс запомнил как Мири, и которую на самом деле звали Миранда Лоусон, и которая была, как понял Джеймс, каким-то крутым медиком в не менее крутой частной клинике. Он аккуратно поднес самокрутку к губам Шепарда, подождал, пока тот сделает затяжку и потом затянулся сам. Коротюсенький бычок обжег пальцы. Они оба задержали дым в легких и потом медленно выдохнули. Джеймс в окно, Шепард тоже почти в открытое окно, повернув, насколько мог, голову. Вега подкатывал его кровать максимально близко к окну и поднимал изголовье так, что капитан почти сидел. ― Ладно, омбре, пойду-ка я, сегодня Хакетт в день, если накроет нас ― мне конец. Тебе, кстати, тоже, ― хитро хмыкнул Вега. ― Кто еще будет так бескорыстно снабжать тебя куревом, а? Шепард посерьезнел. Миранда приходила к нему каждый день, но эти визиты приносили облегчение, как ни странно, только ей. Шепард был с ней неизменно ласков и спокоен, поддерживал разговоры о современных методах протезирования и всевозможных экспериментальных программах, заявку на участие в которых можно было бы подать. Кажется, даже соглашался на что-то. Миранда уходила, решительная и целеустремленная, а Джеймс из уважения к капитану не совался пару часов в его палату, хотя у него появилась привычка проверять Шепарда каждые час-полтора. Он заглядывал к нему только в полночь, делился сандвичем или другой едой, которую неизменно готовила ему Энн, и тактично не замечал пятен на подушке. Не то, чтобы Шепард голодал, или больничная еда была совсем уж ужасна, нет, скорее он делал это из желания поддержать компанию, побыть с кем-то, кто не говорил постоянно с ним о его увечье. Потом Вега домывал второе крыло и приходил аж под утро, чтобы скурить косячок вместе. На второю проведенную в отделении ночь Шепард высказал предположение, что курение имеет скорее психологический эффект, и Веге пришла в голову мысль. Он поделился этой мыслью со своей подругой. Та поддержала его версию, но предложенный ею вариант решения, как всегда, был очень необычен. Поэтому Джеймс откатил кровать капитана на место посреди палаты, сложил плед и замешкался возле своей тележки уборщика. ― Эй, Джеймс, если у тебя есть что сказать ― говори, ты же понимаешь, устроить спарринг с тобой я не смогу в любом случае, так что давай, смелее! ― весело подначил его Шепард. Вега в очередной раз подумал о том, как несправедливо обошлась жизнь с Шепардом. Обычно он не любил таких как Шепард: потомственных военных, из богатой семьи, которая ведет историю чуть ли не от пассажиров Мэйфлауэр, с блестящим образованием и кучей умных слов в запасе. Умных слов Шепард знал много, но в то же время умел расположить к себе собеседника, кем бы тот ни был не льстя и оставаясь собой. У мужчины было блестящее самообладание, железная выдержка и невероятная харизма. Ему хотелось покаяться во всех грехах, с ним без задумки можно было отправится в ад и надрать задницу самому нечистому. Поэтому Джеймс подумал, что в худшем случае Шепард просто вежливо примет его подарок, чтобы не обидеть Энн, о которой Вега ему уже рассказал. ― Капитан, моя чика, Энн, она передала тебе подарок. Я завтра не приду, у меня три дня выходных, и мы с Энн планировали провести их на побережье, так что… Эээ, я не смогу тебе приносить ничего. Это… должно помочь. Она так считает, в общем… Шепард внимательно и ожидающе смотрел на Вегу, на его лице не было и следа насмешки. Джеймс матернулся про себя и вытащил свой подарок из недр тележки. ― Джеймс, это лампа. Если только не грядут веерные отключения электроэнергии из-за повышенного потребления электричества населением в эту адскую жару, то я не понимаю, чем эта древняя лампа мне поможет. ― Ну, ― снова замялся Джеймс, но веселая заинтересованность в голосе Шепарда помогли ему продолжить, ― это специальная лампа. Это артефакт. Энн любит такие штуки, она прямо как чертов агент Малдер. И знаешь ― некоторые ее штуки работают, богом клянусь! Джеймс поставил небольшую восточную лампу, выглядящую если не антиквариатом, то винтажом уж точно, на тумбочку возле кровати. ― Просто попроси кого-то зажечь ее на ночь. Только проси кого-то помоложе, это вообще-то против правил, но ты, омбре, думаю справишься. ― Ну да, ― хмыкнул Шепард, ― кто ж такому красавчику откажет. Эй, ― окликнул он Вегу, который раздраженно обернулся и уже собирался уйти, ― спасибо. Я обязательно попробую, но я, правда, буду очень скучать по той первоклассной траве, которую ты приносишь! Вега отдал честь с ухмылкой, а Шепард кивнул ему, устало прикрыв глаза. День показался Шепарду невыносимо длинным. Он все никак не мог привыкнуть к своему теперешнему состоянию. После того, как он был ранен, все ― и транспортировка, и пребывание в госпитале в палате интенсивной терапии ― слилось у него в сознании в период не более пары дней, хотя прошло несколько месяцев. Большую часть этого времени он проспал, лишь ненадолго выплывая в реальность. И никогда он не терял ощущения рук и ног, наоборот, ему хотелось кричать от невыносимой боли. Казалось, он чувствовал каждый миллиметр отсутствующей теперь плоти, иногда пытался встать или взять что-то рукой, и каждый раз неизменным шоком было то, что руки нет. Паника и отчаяние затапливали его, как пустой корабль, ситуация, в которую он попал, была проигрышной, и как он ни бился, все же не мог представить себе, что можно сделать, чтобы ее исправить. Он обсуждал с Мирандой возможные варианты протезирования и того, чем возможно сможет заняться. Делал это скорее уступая желаниям Мири, и понимая, что если не будет хоть что-то делать, что-то планировать, хоть и бесполезное, то свихнется от ужаса и беспомощности. Вега, неожиданно появившийся в его палате под утро, когда Шепард реально размышлял над тем, чтобы покончить с собой откусив язык, стал его личным ангелом-хранителем. Грубоватым и медлительным, но с природной хитринкой простого вояки. Он вел себя так, будто Шепард просто поправлялся от не очень серьезного ранения, трепался по поводу прелестей медсестер, делился нехитрой едой и помогал пережить бессонные ночи, а его трава ― бесконечные дни. До того, как Джеймс появился в его жизни, Шепард не знал, как жить дальше, теперь, когда Джеймс исчез на три дня, Шепард не представлял, как протянет без него эти три дня. Дверь в палату приоткрылась и в нее заглянула молоденькая медсестра. ― Вам что-нибудь нужно, капитан? Шепард удивился, поняв, что уже поздний вечер и он, оказывается, проспал почти весь день. Миранда уехала на очередную конференцию и сегодня не должна была появиться, так что Шепард рискнул: ― Нет, сестра, но может мы с вами как-нибудь посидели бы в кафешке? Девушка заулыбалась и тряхнула головой в тугих кудряшках: ― Боюсь, мой бойфренд будет против. ― Что ж, тогда возможно маленькое одолжение? Она зашла в палату, все еще слегка улыбаясь. Шепард продолжил: ― Мой приятель оставил мне памятный сувенир, лампу, меня успокаивает ее свет. Знаете, мой психолог говорит, что смотреть на огонь полезно для нервной системы… ― Шепард почувствовал, как внутри него разбухает мерзкий и непривычный ему страх, как в голос вкрадывается торопливость и капризные нотки. Он силой заставил себя замолчать и не частить. ― Но это против правил, может случиться пожар, ― задумчиво протянула сестричка. ― Нет, так нет, я совсем не хочу, чтобы такая милая девушка попала в неприятности из-за простого солдата, ― Шепард ощутил, что на лбу и висках выступил мерзкий, холодный пот. В этот момент он ненавидел бедную медсестричку, которая забавно хмурила брови и надувала губки. Наконец девушка вытащила зажигалку из кармана халата. ― Только не сдайте меня, капитан, ― она игриво подмигнула ему, а Шепард попытался согнать с лица жалкое облегчение и не менее игриво подмигнуть девушке. ― Утром я зайду потушить ее, а то дневная смена уж точно испортит нам обоим жизнь. ― Без проблем, детка. Заходи, если соскучишься. Когда медсестра вышла, Шепард расслабился. Собственное поведение вызывало в нем омерзение и в то же время накатило невероятное облегчение. Лампа давала ровный и теплый свет, ночник в изголовье освещал лишь крохотное пространство вокруг себя и Шепард устало прикрыл глаза. Ночь обещала быть длинной. Если бы он понял, что заснул, как только устало прикрыл глаза, то сильно удивился бы, но… «Что тут происходит?» пронеслось у него в голове. Шепард сидел в укрытии за выступом скальной породы. Вокруг, на каменистой поверхности, которая пологим склоном спускалась вниз, росли крупные деревья. Часто попадались большие валуны, вроде того, за которым он скрывался. Немного позади, за похожим валуном, сидел еще один человек. На нем была странная, плотно прилегающая броня, довольно хрупкая на вид. В руках ― незнакомого типа оружие, в корпусе с округлыми линиями, однако общая форма, наличие дула, спускового крючка и приклада ясно говорило о том, что это был какой-то вид огнестрельной винтовки. За спиной у солдата непонятным образом крепилась еще одна похожая винтовка, на поясе ― оружие поменьше, похожее на пистолет. Краем глаза Шепард заметил еще одного человека в похожей броне. Впереди маячила высокая и непонятная конструкция, то ли башня, то ли обелиск. Никогда раньше Шепард не видел подобного. Атмосфера была пропитана напряжением и опасностью, но ничего явно враждебного Шепард не замечал. Солдат, которого он заметил первым, а это был именно солдат, Шепард внутренним чутьем узнал своего, коротко взглянул на него и продолжил вести наблюдение за местностью впереди. Шепард отлично знал этот взгляд. Так смотрели на командира отряда в ожидании приказов. Обстановка была привычно-непривычной: пейзаж казался неправильным, хотя ничего явно фантастичного Шепард не видел, а обстановка и поведение других людей ― привычными, поэтому Шепард не стал заморачиваться и привычно махнул солдату рукой, указывая на проход между двумя валунами, мол двигайся вперед, я прикрываю. Мужчина поднялся из укрытия и двинулся вперед. Нехорошее чувство заскребло в голове, заставив Шепарда нахмуриться. Слишком уж удобный спуск, слишком уж плохо просматривается территория сразу за валунами. Он уже хотел было крикнуть: «Давай назад!», как из-за валунов вылетело две… машины, Шепард был уверен, это были не живые существа, но ничего похожего раньше он не видел: округлый корпус, турель с оружием под низом. Никаких крыльев, винтов, или реактивного сопла, чтобы понять, как эти штуки вообще летают, он не заметил. Солдат упал почти сразу же, Шепард выстрелил по странному противнику, вскочил и на полусогнутых ногах помчался за другой валун. Рядом открыл огонь по тому же противнику второй солдат, тот, которого Шепард все никак не мог толком рассмотреть. Только когда они общими усилиями сбили летунов, которых Шепард про себя окрестил дронами, потому что хрень эта была явно механической, и начали спускаться к тому месту, где лежал солдат ― то ли раненный, то ли мертвый ― до Шепарда дошло: у него снова есть руки и ноги, он одет в такую же или очень похожую черную броню, как и на двух других людях, у него на голове шлем, а в руках похожее оружие в странном корпусе. Он остановился рядом с лежащим человеком, сжал оружие и постарался выровнять бешено колотящееся сердце. Второй человек присел над невезучим солдатом. Шепард заметил, как рука в бронированной перчатке скользнула по лицу лежавшего, закрывая глаза. Забрало его шлема было прозрачным, но, наверное, функционировало и как дисплей. Надпись «Дженкинс» в нижнем левом углу, которую он не заметил, помигала и исчезла. «Убит» ― догадался капитан. Ворой его напарник встал и посмотрел ему в лицо. На нем тоже был шлем, оставлявший открытым лицо, с прозрачным визором, который доходил до кончика носа. ― Броня пробита. У него не было ни шанса, ― у мужчины был низкий хрипловатый голос с легким канадским акцентом. Он был примерно одного роста с Шепардом, темноволосый, смуглый. В целом европейские черты лица были неуловимо искажены: миндалевидный разрез светло-карих глаз, тонкий ровный нос, высокие скулы указывали на то, что кто-то из его предков был совсем не европейской внешности. «Аленко», догадался Шепард, прочитав оставшуюся надпись на визоре. Все еще шокированный тем, что снова может свободно двигаться, он довольно жестко одернул оставшегося в живых солдата: ― Ему уже ничем не помочь, а вот самим раскисать рано. Соберитесь, вы мне нужны! ― Есть, сэр! Они двинулись дальше, вниз по склону, попеременно прикрывая друг друга и расстреливая появлявшиеся дроны. Шепард решил продвигаться к непонятному сооружению впереди, и тут же услышал звуки перестрелки впереди. Не сговариваясь, он и Аленко быстро двинулись на звук. После недолгой пробежки они выскочили к небольшой открытой площадке. На ней виднелся непонятный тонкий шпиль, остальное загораживал валун. За валуном прятался человек в яркой, бело-алой броне и отстреливался от противника, которого Шепард и второй солдат видеть не могли. Шепард рванул к валуну. В перекате ушел от вражеского огня. Осторожно выглянул на площадку за валуном. Там стояли два странных существа. Они были безусловно человекоподобными, но вместо голов у них была странная конструкция с чем-то вроде средних размеров светящегося диска в обрамлении пластин и проводов, которые формировали подобие шеи. Детальнее Шепард не рассматривал, тем более что человек рядом открыл огонь, да и Аленко тоже не терял времени. Совместными усилиями они относительно легко уложили двух тварей. ― Спасибо за помощь. Я уже и не думала, что смогу сама выбраться! Шепард увидел, что выйдя из укрытия, перед ним стала высокая темноволосая женщина. Узколицая, темноглазая, с крупным носом и очень пухлыми губами, она обладала той суровой привлекательностью, которая присуща женщинам с латиноамериканским происхождением. Она тяжело дышала и выглядела очень взволнованной. ― Сержант морской пехоты Эшли Уильямс, двести двенадцатый, ― и уже отдышавшись, она совсем не по уставу спросила, ― Это вы тут командуете, сэр? «Похоже, сюрпризы только начинаются», пронеслось в голове капитана. Внизу на визоре высветилось «Уильямс».